Обольститель и куртизанка

Оливия снова застонала, выгибая спину и прижимаясь к его ладони в страстной мольбе.

Пальцы Эрита сжались. Им овладела растерянность. Черт возьми, в чем она лжет?

Граф держал в объятиях богиню, в Оливии было все, чего он желал. Но чего хотела она сама? Только не близости, как бы искусно она ни изображала страсть.

Эрит подавил порыв тотчас овладеть куртизанкой, хотя промедление причиняло ему невыносимую муку. Должно быть, он действовал слишком стремительно, нетерпение подгоняло его. Возможно, Оливии требовалось время? Пальцы Эрита вернулись к ее лону, нашли маленький чувствительный бугорок и принялись нежно его гладить.

— О да, да, — восторженно шептала жрица любви, изгибаясь дугой под его ладонью.

Но плоть ее оставалась бесчувственной, сухой. Приподнявшись, Оливия куснула графа в плечо. Наслаждение было таким острым, что по телу Эрита прошла дрожь, он едва совладал с собой.

Рука его проникла глубже, осторожно, боясь причинить боль.

Черт возьми, он не мог ошибиться. Вот дьявольщина.

Эта женщина не испытывала и тени вожделения, хотя весьма искусно изображала страсть.

— Прекратите, — рявкнул Эрит, отдергивая руку. Оливия вильнула бедрами — казалось, она умрет, если любовник сию же секунду не овладеет ею. Эта откровенная фальшь вызвала у Эрита отвращение. Он резко выпрямился, глядя на Оливию сверху вниз, взбешенный, нагой и (будь, проклята эта ведьма) одержимый неутоленным желанием.

— Я сказал, прекратите!

Извивающаяся сирена замерла, словно на нее опрокинули ведро ледяной воды.

Открыв свои топазовые глаза, она посмотрела на Эрита ясным, не затуманенным страстью взором.

Разумеется, ведь ее стоны, вздохи и сладострастные движения были всего лишь хорошо разыгранным спектаклем.

В отличие от его собственных вполне реальных страданий: восставшая плоть его горела огнем, твердая, как раскаленная кочерга. Эрит стиснул зубы, призывая на помощь остатки самообладания.

Впервые в жизни ему не удалось пробудить в любовнице ответную страсть. Оливия в его объятиях осталась холодна, как оловянная кукла, и это уязвляло тщеславие Эрита, наполняя сердце горечью.

Вот уже долгие годы женщины не пробуждали в нем таких сильных чувств.

— Что-то не так? — Оливия приподнялась и облокотилась на спинку кровати, подобрав под себя ноги. Она казалась раздраженной, но ничуть не разочарованной. Эриту, напротив, хотелось завыть от разочарования.

Он рухнул на спину, скрежеща зубами, пытаясь побороть раздиравшее его желание.