В тени пирамид

Она хочет быть уверенной, что мой супружник не превратится в гуляку и пропойцу, как это было в её семье. И лишь только после этого мне перейдёт её состояние в виде наследства. Она очень переживает за фамильное имение под Лугой и считает, что я после замужества просто обязана жить в этой дыре до конца своих лет. А я ненавижу это захолустье. Там нет ни светских салонов, ни выставок, ни интересных людей. Песчаная пыль, хвойные леса, две церкви и кожевенный завод. Он тоже принадлежит Марии Павловне. Правда, сейчас там много дач, но и что с того?

– Позвольте я наполню ваш бокал?

– Только совсем чуть-чуть… Я боюсь опьянеть и поддаться вашей лести.

– Я и не льщу, я говорю очевидные вещи.

– Второй вопрос, который у всех висит на устах: почему я живу со своей неродной бабкой?

– Признаться, я и не собирался об этом справляться.

– Но ведь наверняка такая мысль у вас проскользнула?

– Эпидемия холеры унесла моих родителей. Я родилась в Казани и сначала попала в детский приют, проведя там несколько лет. Для меня это было большой трагедией, но Мария Павловна, несмотря на нежелание мужа, забрала меня к себе.

– Но зачем она рассказывает незнакомым людям о своём заболевании, лечении за границей?

– Я тоже всегда стыжусь её откровений. Но это, если хотите, её горе, превратившееся в навязчивое состояние. Она ведь до сих пор любит своего покойного благоверного, но и в то же время не может забыть его бесконечных предательств… Отсюда эти признания перед совершенно посторонними людьми. Весь петербургский свет знал о его адюльтерах, и только бабушка долгое время была в неведении. Когда это вскрылось в первый раз, она простила измену. Но потом были новые любовницы и новые обещания. Он переспал даже с горничными. А вот когда он заразил бабушку – она, забрав меня, от него съехала.

– Что ж, тогда предлагаю выпить за ваше счастье.

– Странные мы, русские. Нам надобно обязательно за что-то пить. А почему нельзя просто наслаждаться вином без тостов? Европейцы другие. Они во всём отличаются. Даже если мы с вами возьмём живопись, то и она у них совсем иная, нежели наша. В России человеческий портрет церковь запрещала изображать вплоть до XVII века. Парсуны вряд ли можно назвать портретами. Вы представляете, насколько мы отстали от Европы в искусстве? Многие наши художники пробовали писать в стиле Клода Моне, но у нас нет той воздушности, того праздника, который присутствует у импрессионистов.