Пленник ее сердца

 – Но меня можно убедить лежать очень смирно, пока ты не выбьешься из сил, пытаясь излечить меня поцелуями.

Через час они довели друг друга до изнеможения.

Грифф гладил Полину по волосам, а она прикасалась губами к его груди, плечам, животу, стараясь быть очень нежной, и если ей и не удалось излечить поцелуями глубоко засевшую в сердце рану, то кое в чем она все же преуспела, прогнав из его головы все мысли. А это уже достижение.

Все спокойствие Гриффина улетучилось, когда она скользнула языком от пупка вниз: он едва не зарычал.

– Я снова тебя хочу. Оседлай меня, возьми его в руку и направь в себя.

Если Полину и смутило это довольно смелое требование, то она этого не показала. Единственным свидетельством ее смущения стал густой румянец, заливший лицо, шею и грудь.

Приподнявшись, она направила его член в себя и осторожно опустилась на него, давая возможность проникнуть как можно глубже.

Ее внутренние мышцы обхватывали его плотно, как идеально подходящая по размеру перчатка.

Полина училась на ходу.

Опираясь ладонями ему в грудь, прижимая его к матрасу, она ритмично сжимала и разжимала бедра, поднимаясь и опускаясь до самого конца. При этом ее маленькие тугие грудки упоительно подпрыгивали, покачиваясь из стороны в сторону. Едва ли он видел в жизни что-то эротичнее.

Ответом ему был сладострастный стон, потом глаза ее, затуманенные, с отяжелевшими веками открылись.

– Когда ты в последний раз занималась любовью?

Она прикусила губу, плохо соображая.

– Двадцать минут назад?

– Точно.

Как и я… плюс-минус секунд тридцать.

Со смехом она наклонилась к нему и шутливо толкнула в грудь.

– А к чему этот вопрос?

– В первый раз было потрясающе хорошо. – Гриффин снова приподнял и опустил ее, подсказывая ритм. – Но это… этому нет сравнения. Ведь дело вовсе не в длительном воздержании, верно?

– Вы всегда так болтливы во время занятий любовью?

Грифф покачал головой.

– Нет. Я и сам удивляюсь: что это со мной такое?

С ней все было действительно по-другому: она такая тугая, жаркая, влажная, сладкая… И такая живая, настоящая.

Гриффину было чертовски хорошо – настолько, что боялся нанести вред ее здоровью, да и своему тоже, в этой безумной гонке за наслаждением.

Не в силах лежать, он приподнялся на локтях. Ему было мало смотреть на нее, хотелось чувствовать: упругую мягкость груди, ласково касающейся его, приглушающей гулкий стук его сердца, припухшие от поцелуев губы, широко раздвинутые бедра.

Он хотел ее целовать, хотел любить.