Аленький цветочек

Как всегда в таких случаях, Семёну Петровичу неудержимо захотелось выпить, чтобы не лезли в голову дурацкие мысли, чтобы сначала увязли, а потом совсем растворились в плотном алкогольном тумане…

Да и деда помянуть не мешало бы. Гнида был, конечно. Хомяков так и не пожалел о том, что ни разу не навестил старика в больнице, не перезвонил Люське с приказом организовать роскошные похороны… Гнидой жил – и подох, как гниде положено. А всё же ушло что-то – и насовсем, и не воротишь. И мы вот так же уйдём…

Семен Петрович подошёл к бару, налил на три пальца бучанановского шотландского виски, люксового, двенадцатилетней выдержки. Выпил, захрустел солёными фисташками, помотал висячими щеками и только собрался повторить, как снова проснулся телефон. «Никакой на хрен жизни». Вздрогнув от звонка, Хомяков придвинулся к столу, рывком снял трубку и хотел было рявкнуть. Однако возле уха зазвучал голос начальника секьюрити, и Семён Петрович передумал орать, спросил человечно:

– Что, Паша, скажешь? Соскучился?

Паша носил прозвище Сивый и был, как принято говорить, в авторитете. С такими обращаются ласково.

Было слышно, как рядом, видимо, с магнитной ленты весёлый голос выводит с блатной интонацией:

– Лады, Паша, жду. – Семён Петрович отключился и, вернувшись к бару, всё же «повторил», ибо любые дела привык доводить до конца. Желательно – победного. Оттого, между прочим, и сидел теперь в этом кабинете, при авторитетном секьюрити и двух секретаршах. В желудке разлилось приятное тепло, в голове чуть-чуть зашумело, мысли преисполнились спокойствия, всепрощения и тихой скорби. Загнулся, значит, дедушка. Константин Алексеевич. Врезал дуба. Не прошло, как у Высоцкого, и полгода… Пора, пора, столько не живут. Комнатуха, конечно, пропала, дом вот-вот пойдёт на снос. Вот так всегда. Хоть мелкая, а непруха. «Не мог, гнида, пораньше…»

Принесли весточку от деда. Конверт (Хомяков почему-то подспудно именно такого и ждал) был ископаемый. С надписью «Почта СССР». Его украшало изображение гопника с каменюкой в руке, снабжённое разъяснением: булыжник – оружие пролетариата. Видно, чтобы другого чего не подумали.

Скоро станет раритетом, как «Мозер». Денег у коллекционеров стоить будет немереных…

От пожелтевшей бумаги пахло больницей, какой-то стариковской кислятиной и, как показалось Семёну Петровичу, парашей. Поморщившись, бизнесмен брезгливо, кончиками пальцев, вскрыл конверт. Развернул хрустящий тетрадный лист и стал разбирать корявые, будто курица лапой корябала, строчки.