Семья для нефтяного магната

Сказав, что я предал офицерскую честь, поддавшись в бизнес, даже не дала оплатить отчиму операцию.

— Когда это было?

— Лет десять назад, — задумавшись на мгновение, отвечает Константин. — Я тогда как раз первую заправку купил. Ну как купил? Выиграл! В казино, — усмехается.

— Вы — одновременно страшный и удивительный человек, Константин, — я внимательно вглядываюсь в его лицо. — Почему вы ни разу не были женаты?

— Да как-то не было желания, — пожимает он плечами. — В сексе женшины мне не отказывали, не надоедали, планов не строили, не отвлекали, не пытались заводить сомнительных канителей с детьми и прочей семейной чепухой…

— Зачем же вы тогда предложили мне брак, если считаете семью «чепухой»? — говорю, стараясь не показывать своего разочарования от услышанного. Но голос подрагивает.

— Честно? — прищуривается.

— Хотелось бы, — киваю, незаметно сжимая пальцами рукава пиджака.

— Если бы хоть одна женщина была также недоступна для меня, как ты, то я бы женился раньше. С тобой брак- единственное вариант присвоить. И это правильно. Ты заслуживаешь официальных статусов. Мне хочется что-нибудь разбить от мысли, что кто-то оденет тебе на палец кольцо быстрее меня. Не для того я тебя… — осекается. — Ладно, это уже детали.

По моему позвоночнику вибрация, а под ложечкой начинает неприятно сосать.

— То есть… — прокашливаюсь. — Случись у нас близость, я стала бы очередной женщиной типо Виктории в вашем списке?

— Нет… — отрицательно качает головой. — Не очередной. Ты меня не поняла, Назима. Брак — не ради секса. Брак — ради ощущения своего места. Эксклюзивного. С правом брать тебя, решать, защищать, ревновать…

Пульс вместе с давлением долбят в уши. Все, что говорит Константин, это красиво, правильно, много, но… не то. Не это мечтает услышать от мужчины влюблённая женщина.

— Извините, — поднимаюсь из кресла, — мне нужно отойти…

— Конечно, — хмурится Константин.

Просто позорно сбегаю в санитарную комнату. Чувствую, как меня провожают взглядами Анна Ивановна и охрана.

Включаю воду. Она течёт ровно три секунды. Если плакать — услышат. И я просто глубоко дышу. Не вижу ни единой уместной возможности сказать ему о ребёнке. Сомневаюсь, что эта поездка принципиально что-то изменит. Я была бы даже была готова поступиться своими принципами, верой, в которых привыкла жить, но не уверена, что Константин понимает эту ценность.