Командир штрафной роты

Иван безжалостно выдавливал остатки гноя из ран, потом затолкал куски бинта, смоченного одеколоном, в отверстия и плотно стянул руку полоской тряпки, пропитанной мочой. Когда закончил, оба были мокрые от пота. И маленький доморощенный лекарь, и здоровенный бугай Загорулько.

Потом завоевавший авторитет Сочка взялся за Николая Фролика, раненного осколками в ноги. Мой тезка терпеливо переносил боль, только тяжело вздыхал. Повеселевший Загорулько рассказал про свою карьеру пулеметчика.

В учебке Василий Фомич Загорулько видел пулемет только издали. Да и проучился он недели полторы. В марте сорок третьего новобранцев срочно бросили навстречу немецким войскам, наступающим на Харьков.

— Змиевка село называлось. На всю жизнь запомню, — курил самокрутку и, наблюдая за Сочкой, рассказывал обычно неразговорчивый Загорулько.

Василия Загорулько включили в состав пулеметного расчета из-за большой физической силы. Целиком четырехпудовый «максим» на загорбок взваливал и один перетаскивал на запасную позицию.

— Полдня третьим номером побыл, потом заменил второго. Гляжу, командир расчета, хоть и обученный, нервничает, дергается. Ленту заедает и бьет куда попадя. Отодвинул я его и сам себя первым номером поставил. За сутки научился кое-чему. Можете верить, а можете — нет, я под той Змиевкой немцев человек двадцать побил. Может, и больше. А у них что? Минометы! Они дуром своих гитлерят на меня больше пускать не стали, а минами давай забрасывать. Взводный велел позицию менять. Тут меня и шарахнуло. Поднялся — взводный и бывший первый номер по кускам разбросаны. У кого руки, у кого ноги оторваны. Третий номер, из новичков, трясется и с коробками ленточными топчется. От пулемета — одни железяки, в меня штук двадцать осколков попало. За каждого убитого немца по осколку получил. Крикнул пареньку, сил хватило, мол, бросай свои ленты и помоги выбраться. Ну, кое-как до санбата дотащился. Половину осколков там вытащили, а остальные в госпитале.

Всего исполосовали. Три месяца прокантовался, пока раны заросли. В запасном уперся, я, мол, повозный, а мне красноармейскую книжку тычут. Мол, ты пулеметчик! Да еще сержанта присвоили. Снова на «максим» поставили. Старый, шестнадцатого года выпуска, кожух толстый и на щитке вмятины от пуль. С ним, наверное, на Гражданской еще воевали.

— Хороший был пулемет? — спросил кто-то из бойцов.

— Ничего, исправный. Колеса изнутри деревянные. Разбило его при бомбежке, когда к Днепру шли.