Родовое проклятье

Нет, не могу это повторить, не могу, не могу…

С авансцены, где вокруг примы Купавиной столпились актрисы на выходах и комические старухи, донеслись великолепно исполняемые рыдания. Софья невольно поморщилась; посмотрела на сидящую напротив Мерцалову, ведущую драматическую актрису труппы: молодую женщину лет двадцати шести, с темным цыганским лицом и большими черными глазами. Мерцалова чуть заметно кивнула в сторону Купавиной, горько и насмешливо усмехнулась и снова перевела отрешенный взгляд на пыльную декорацию к «Ричарду III». Мадемуазель Мерцалова была на шестом месяце беременности, и мешковатое коричневое платье из дешевой саржи оказывалось не в силах это скрыть.

– Господа, господа, все по местам! Где Гамлет? – раздался отчаянный голос антрепренера Гольденберга, и статистки, как вспугнутые птицы, кинулись врассыпную. – Гамлет! Гамлет! Василий Львович, ну вы же меня без ножа зарежете! Последняя репетиция, Лаэрт в запое, Офелия не знает роли, а Гамлет изволит являться с похмелья! Первый спектакль после Великого поста – и такой конфуз! Ей-богу, брошу, брошу все и уеду в Бессарабию пшеницей торговать!

– Вот-вот, самое место, – не очень тихо произнесла Мерцалова, не поднимаясь с места. Гольденберг, низенький и приземистый, в своем пыльном черном сюртуке уморительно похожий на пингвина из книги Брема, повернулся к ней всем телом, нахмурился было, но Мерцалова уже снова равнодушно смотрела в сторону, и антрепренер махнул рукой:

– Па-а-а местам! Офелия! Софья Николаевна, что же вы? Ваша сцена репетируется!

Софья встала с бутафорской тумбы, неловко задев занавес и подняв тучу пыли, заигравшую в широком солнечном луче, бьющем из окна. Это был первый солнечный день с начала весны, даже здесь, в зале, было слышно, как звонко капает вода с покрывающих скат крыши сосулек и с какой суматошной веселостью гомонят в ветвях влажных, голых деревьев птицы. Но настроение у Софьи было нерадостное, и репетировать совсем не хотелось – несмотря на то, что ей досталась роль, о какой актрисы мечтают годами.

Каким же чудесным, замечательным ей казалось все осенью, в первые дни пребывания в театре! Как прекрасно, казалось, все складывается! В труппе ее приняли хорошо. Даже гранд-кокетт Режан-Стремлинова, та самая дама с рыдающим голосом, встреченная Софьей в самый первый день в кабинете антрепренера, убедившись в том, что новенькая – не актриса, а принята всего лишь статисткой, благосклонно покивала ей и позволила обращаться за советами.