Родовое проклятье

– Вот Машка – талант! – словно угадав мысли Софьи, объявила на весь театр Ростовцева и тут же ткнула Софью локтем, мигнув в сторону закусившей губы при этих словах Режан-Стремлиновой. – На нее в «Гамлете» все купечество любоваться ходит, букетами заваливают, от общества любителей театра серьги бриллиантовые поднесли, летом у князя под Калугой на содержании жила, наши все локти кусали от зависти…

– Ольга Карповна, а это… обязательно? – осторожно спросила Софья. – Обязательно – на содержание?..

Похожие на вишни глаза Ростоцкой сузились; казалось, она вот-вот громогласно рассмеется. Но комическая старуха лишь покачала головой:

– Ишь… Молодая ты еще.

Софья снова сочла за нужное промолчать и с удвоенным вниманием уставилась на Мерцалову, как раз начавшую в этот момент монолог Офелии. Тяжелый, красивый голос звучал ровно и спокойно, завораживая, как древняя песня. Ни единым жестом, ни движением ресниц Мерцалова не сопровождала чтение, руки ее по-прежнему покойно лежали на спинке стула.

– Уж как она просила ей Гертруду дать, когда Плисковская с гусаром сбежала… – задумчиво сказала Ростоцкая, тоже не сводя взгляда с прямой черной фигуры на сцене. – Ей по всей стати она подходит, даже Гольденберг соглашался. Да какое там! Режанка такую сцену закатила – потолок от визгу лопался! С ней спорить – здоровье не беречь…

Софья подумала про себя, что в роли преступной королевы Гертруды Мерцалова, вероятно, и в самом деле была бы великолепнее гранд-кокетт. И убедилась в этом, когда подошло время диалога Гамлета и Гертруды. Под молчаливым наблюдением Гольденберга, сидящего, как петух на насесте, на краю сцены, Снежаев-Гамлет начал, бегая по сцене и ломая руки, упрекать свою мать Гертруду в убийстве отца. Режан-Стремлинова не отставала от него, то усаживаясь на золоченый трон в крайнем негодовании, то порывисто вскакивая с него и устремляясь вслед за Гамлетом, что выглядело, при ее длинном тяжелом одеянии несколько потешно, то закатывая глаза и размахивая руками, как ветряная мельница. От этого бестолкового мельтешения на сцене у Софьи зарябило в глазах, и она невольно подумала, что Гамлет и Гертруда напоминают не средневековых, величественных дворян, а купеческое семейство, спорящее из-за наследства скончавшегося папеньки. В довершение ко всему на истошный вопль Гамлета: «Валяться на продавленной кровати и любоваться собственным пороком!!!» Режан-Стремлинова заголосила еще отчаяннее: «О, Гамлет, пощади!..» – и вдруг умолкла, нахмурив красивые брови.