Конго Реквием

Собакам дали обнюхать вещи, найденные в библиотеке. Была также поднята на ноги муниципальная полиция, члены антитеррористической бригады, полицейские в мундирах любой приписки, эскадроны передвижной жандармерии… Что касается работы на местности – опрос соседей, разговоры с торговцами, просмотр записей видеонаблюдения в квартале, – этим займутся офицеры судебной полиции Рюэй-Мальмезона, Сен-Жермен-ан-Лэ и Нантера.

Эрван утратил контроль над ситуацией. Комиссары, командиры, полковники жандармерии наводнили сад виллы, превратившийся в полевой штаб. Некоторые предлагали обратиться к свидетелям – но свидетелям чего? Другие рекомендовали проверить сводки происшествий в окрестностях, – может, добыча уже отметилась в этом районе. Что до прокурора республики, который в конце концов явился лично, он был озабочен прежде всего проблемой информирования общественности: составить сообщения для прессы, минимизировать слухи в Интернете, организовать с самого утра пресс-конференцию…

Прошло два часа, Рибуаз не появился. Никто не понимал, почему Эрван решительно отказывается привлечь дежурного медика и выдать ему тело. Нет, он хотел, чтобы лично Рибуаз, и никто больше, подтвердил, что смерть Одри – «свершившийся факт». А еще он рассчитывал, что тот подметит какие-нибудь детали непосредственно на месте. Эрван велел выключить прожекторы и прекратить все операции по изъятию проб, опасаясь, что избыток тепла вокруг тела ускорит разложение и помешает точной датировке смерти.

В 21 час все ответственные лица двинулись к своим машинам, пообещав созваниваться в течение ночи, Эрван согласно кивал, но ему уже было плевать: он передал эстафету комиссару из Версаля, Пьеру Сандовалю, а тот знал свое дело.

Он пожимал руки, записывал телефоны, раскланивался с собравшимися, как после барбекю. Его больше не трясло, но это было плохим знаком: началась стадия внутреннего замерзания – теряешь один градус каждые три минуты, сердце замедляется, органы больше не получают подпитки, наступает паралич или отмерзание частей тела. Эрван чувствовал себя еще хуже оттого, что как бы извне ощущал, что ночь не такая уж холодная. Враждебной была не ночь, а его собственное тело.

Вдобавок в голове угнездилась мигрень и веки горели. Вот уже два часа сад освещался только проблесковыми вспышками, галогенными лампами, световыми панелями на крышах и спецпрожекторами.

Наконец он собрал своих парней у подножия дуба, рядом с прудом, и смог приступить к организации собственной герильи.