Князь поневоле. Большая война

— Они испугались, что мы отдадим его мексиканцам.

Мы шли к воротам мимо пруда, где плавали карпы кои — алые, как восходящее солнце.

— Ваш император… — начал я.

— Не сказал ни «да», ни «нет», — закончил за меня Ямагата. — Такова его роль. Решения принимаем мы. Последствия — вы.

У главных ворот нас ждал сюрприз — рота морских пехотинцев в парадной форме выстроилась для прощального салюта.

— По вашей команде, — сказал мне японский офицер.

Я обернулся. В дальнем окне дворца мелькнула тень — кто-то наблюдал за нами.

Семьдесят ружей выстрелили в воздух. Где-то в гавани ответно загудели гудки кораблей.

Когда мы садились в автомобиль, ко мне подбежал паж с маленьким свёртком.

— От Тэнно, — прошептал он.

В шёлковом футляре лежала веточка сакуры — искусственная, сделанная из железа и покрытая розовой эмалью.

— Что это значит? — спросил Ламердорф.

— Значит, он дал нам не союз, а меч. Теперь посмотрим, сумеем ли мы им воспользоваться.

Машина тронулась. Дворец исчезал в утреннем мареве, как мираж. Я сжал железный цветок в ладони — его лепестки впивались в кожу, оставляя крошечные следы.

Долго пробыть на континенте мне не удалось. Едва я прибыл во Владивосток, как меня вновь отправили в Японию, вместе с армадой кораблей для общих боевых действий в Тихом Океане и большим десантным кораблём, на котором находилось три сотни штурмовиков из ветеранов Одерской операции. Они ехали со мной не для охраны, а в качестве показательной силы и инструкторов для наших японских «коллег», которые в последнее время воевали лишь со слабо организованными китайцами, но не передовыми европейскими армиями.

Токио встретил нас душным дыханием летнего муссона. Воздух был густым, словно пропитанным запахом морской соли, водорослей и чего-то неуловимого — того, что я бы назвал духом этой страны. Он витал повсюду: в узких улочках, где деревянные дома теснились, будто боясь упасть в воду; в молчаливых взглядах прохожих, скользящих по нам, чужакам в мундирах, как холодные лезвия.

Мы сошли с трапа десантного корабля «Гардарика» под пристальными взглядами японских офицеров. Их лица были непроницаемы, но я уловил в них то, что не скроешь даже за безупречной выправкой — настороженность. Не страх, нет. Скорее, холодное любопытство хищника, оценивающего силу соперника.

— Добро пожаловать в Иокогаму, ваша светлость, — произнес худощавый полковник с безукоризненным русским. Его губы дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались пустыми, как чистое стекло.