Князь поневоле. Большая война

Мы перетянем их на себя. Поверьте, как только будут угрожать их колониям, то им станет плевать на помощь немцам в войне.

В храме зазвучал колокол — низкий, протяжный. Где-то за стеной монахи начали утреннюю службу.

Я взял фигурку медведя и поставил её рядом с драконом у берегов Гонконга.

— На этих условиях, — сказал я, — мой император согласится.

Ямагата кивнул и неожиданно снял с пальца перстень — старинный, с фамильным гербом.

— Для вашего императора. — японец протянул мне кольцо, — Чтобы он всегда помнил, что море действительно любит смелых.

Когда я выходил из храма, дождь прекратился. На востоке занимался багровый рассвет. Старик-садовник ждал у ворот с зонтом.

— Иттэ-косяи, — пробормотал он на прощание. «Иди с Богом» или «Возвращайся» — я так и не понял.

По дороге в гостиницу меня обогнала группа школьников в одинаковых чёрных мундирчиках. Они пели что-то бодрое, размахивая флажками. Один мальчик, отстав от других, вдруг повернулся и помахал мне — как будто знал, что именно сегодня мы решили судьбу его будущего.

В номере меня ждал Устов с бутылкой шотландского виски.

— Ну? — спросил он, наливая мне полный стакан.

Я положил на стол перстень Ямагаты.

— Готовьте телеграмму для Петербурга, — сказал я. — Завтра мы встречаемся с императором.

Устов странно улыбнулся, его глаза блестели в полумраке:

— Значит, дракон согласился на союз?

Я распахнул окно. Внизу, в парке, рабочие уже подметали опавшие лепестки сакуры — готовили город к чему-то важному.

— Нет, — ответил я. — Дракон предложил нам стать одним целым. Считай, что война вернулась с новым лицом.

Белое кимоно с золотыми хризантемами весило как кольчуга. В следующий день я стоял в преддверии тронного зала, чувствуя, как сквозь бумажные стены пробивается утреннее солнце, окрашивая паркет в цвет старой крови. Ровно в семь утра придворный в пурпурном облачении ударил в колокол — низкий, вибрирующий звук, от которого задрожали витражи с изображением боевых карпов.

— Запомните, — шепнул мне Устов, поправляя орденскую ленту на моём мундире, — здесь не кланяются первым. Но и не смотрят в глаза дольше трёх секунд.

Двери распахнулись. Зал оказался пустым, если не считать десятка придворных, выстроившихся вдоль стен. В конце, на возвышении, под балдахином с гербом — он. Император Мэйдзи.

Невысокий, сухонький старик в очках и простом военном мундире. Но когда я сделал первый шаг, воздух словно сгустился — будто я вошёл не в комнату, а в силовое поле.