Ада, или Отрада

Мы уже получили через г-на Громбчевского записку Робинзонов, которые не могут простить себе, бедные благонамеренные друзья, что дали ей те пилюли от морской болезни, чрезмерная доза которых вкупе с крепким спиртным, несомненно, ослабила ее способность к выживанию – если она изменила свое решение в холодной и темной воде. Не могу выразить, дорогой Ван, как я несчастна, тем более что мы никогда представить себе не могли в парках Ардиса, что такое несчастье может существовать.

Единственная моя любовь,

Увы, на мрачную окраину мастерских и дымных кабаков уже опустилась ночь, когда в самый последний раз, и то лишь наполовину, потому что в сцене соблазнения пленка перемигнула и съежилась, мне удалось приметить [весь конец письма поврежден].

Он приветствовал зарю мирного и благополучного века (более половины которого мы с Адой уже издержали), приступив к своей второй философской притче, посвященной «обличению пространства». Она так и не была дописана, но со временем приняла форму – в зеркале заднего вида – предисловия к его «Текстуре Времени». Часть этого довольно вычурного и вместе с тем неприятно-колкого и основательно продуманного сочинения появилась в первом номере (январь 1904 года) знаменитого теперь американского ежемесячника «The Artisan» («Ремесленник»), а комментарий к этому отрывку сохранился в одном из трагически-официальных писем (все они были уничтожены, кроме этого), время от времени посылавшихся ему сестрой обычной почтой. Эта открытая переписка началась без наказа, но с молчаливого согласия Демона после эпистолярного обмена, вызванного смертью Люсетты:

В самом деле, дальнейшая демонстрация полного равнодушия к жизни друг друга могла бы показаться более подозрительной, чем такого рода послание:

Я только что прочитала «Рефлексии в Сидре» Ивана Вина и нахожу, что это великолепное произведение, дорогой профессор. «Потерянные стрелы судьбы» и другие поэтические штрихи напомнили мне о тех двух или трех случаях, когда ты, около двадцати лет тому назад, заезжал к нам в усадьбу, чтобы выпить чашку чая с калачом.