Ада, или Отрада

Пантомима рационального мышления.

Он принял прохладный душ под навесом у бассейна, двигаясь с комичной осмотрительностью, делая все очень медленно и осторожно, дабы не раскокать нового, неизвестного, хрупкого Вана, явившегося на свет минуту назад. Он наблюдал, как его мысли кружат, пляшут, важно выступают и немного паясничают. К примеру, его порадовало представление о том, что кусок мыла воспринимается муравьями, роящимися на нем, твердой амброзией, и как страшно, должно быть, утонуть в разгар этой оргии. Кодекс, размышлял он, не позволяет послать вызов человеку низкого происхождения, но для художников, пианистов и флейтистов могут быть сделаны исключения, и если поганец струсит, то можно ему в кровь разбить десна несколькими звонкими пощечинами или, еще лучше, пройтись по нему крепкой тростью – не забыть выбрать одну в гардеробе холла, прежде чем уехать навсегда, навсегда. Вот потеха! Он улыбнулся, как чему-то необыкновенному, разновидности одноногой джиги, которую исполняет голый малый, сосредоточившись на пройме шорт, в которые он пытается влезть. Он неторопливо прошел по боковой галерее. Он поднялся по главной лестнице. В доме было пусто, прохладно и пахло гвоздиками. Доброе утро и прощай, маленькая спальня. Ван побрился, Ван остриг ногти на ногах, Ван оделся с беспримерной тщательностью: серые носки, шелковая рубашка, серый галстук, темно-серый костюм, только что отутюженный, туфли, ах да, туфли, нельзя забывать о туфлях, и, не потрудившись разобрать все прочие свои принадлежности, он набил замшевый кошель двумя десятками золотых двадцатидолларовых монет, распределил по своей застывшей, как манекен, персоне носовой платок, чековую книжку, паспорт, что еще? – больше ничего, и приколол к подушке записку с просьбой упаковать оставленные им вещи и отправить их по адресу его отца. Сын погиб под лавиной, шляпа не найдена, презервативы пожертвованы Дому Престарелых Проводников. По прошествии почти восьми десятков лет все это кажется необыкновенно смешным и глупым, но в то время он был мертвецом, совершавшим действия воображаемого сновидца. Проклиная свое колено, он с ворчанием наклонился, чтобы на самом краю склона закрепить лыжи, заметаемые пургой, но лыжи исчезли, крепления стали шнурками, а склон – лестницей.

Он прошел к конюшням и сказал молодому груму, почти столь же осоловелому, как и он сам, что намерен отправиться на станцию через несколько минут. Грум удивленно уставился на него, и Ван его обругал.