Ада, или Отрада

Часики! Он вернулся к гамаку, где они все так же одиноко висели на сетке. На обратном пути к конюшням, кругом дома, он случайно поднял голову и увидел черноволосую девушку лет шестнадцати, в желтых широких штанах и черном болеро, которая стояла на балконе третьего этажа. Она подавала сигналы, как семафор, широкими линейными жестами, указывая на безоблачное небо (какое ясное небо!), на цветущую верхушку жакаранды (синева! цветенье!) и на собственную босую ногу, высоко поднятую на парапет (мне только сандалии надеть!). К своему ужасу и стыду, Ван увидел Вана, ждущего, пока она сойдет вниз.

Она быстро шла к нему по переливчато блестевшей лужайке. «Ван, – сказала она, – хочу рассказать тебе сон, пока не забыла. Мы с тобой были высоко в Альпах… С какой стати ты надел городской костюм?»

«Что ж, я скажу тебе, – медленно и как бы сквозь туман произнес он. – Я скажу тебе, с какой стати. От скромного, но надежного ночника, то есть источника, прошу прощения за акцент, я только что узнал, что qu’on vous culbute за каждой изгородью. Где я могу найти твоего хахаля?»

«Нигде», пропуская мимо ушей или действительно не замечая его грубости, невозмутимо ответила она, поскольку всегда знала, что не сегодня завтра грянет гром, вопрос времени или, скорее, выбора судьбой того или иного момента времени.

«Но он существует, он существует», пробормотал Ван, глядя вниз, на радужную паутину в траве.

«Полагаю, что так, – сказал надменный ребенок, – однако вчера он отправился в какой-то греческий или турецкий порт. К тому же он собирался сделать все, чтобы погибнуть, если эти сведения тебе помогут. А теперь слушай, слушай! Эти лесные прогулки ничего не значили. Погоди, Ван! Я уступила всего дважды, когда ты так ужасно избил его. Ну, может быть, трижды. Прошу! Я не могу объяснить все сразу, но в конце концов ты поймешь. Не все так счастливы, как мы. Он бедный, потерянный, неловкий мальчик. Мы все обречены, но некоторые обречены больше других. Он для меня ничто. Я никогда его больше не увижу. Он ничего не значит, клянусь. Он обожает меня до умопомрачения».

«Сдается мне, – сказал Ван, – что мы взялись не за того любовника. Я говорил о герре Раке, у которого такие восхитительные десны и который тоже обожает тебя до помрачения ума».

Он повернулся, как говорится, на каблуках, и зашагал к дому.