Обольститель и куртизанка

Оливия могла не говорить, что задержалась нарочно, — Эрит и сам догадался. Возможно, она надеялась, что граф уедет без нее? О чем думала эта женщина? Что гордость аристократа не позволит ему подождать полчаса? Она недооценила терпение и любопытство Эрита.

Карета накренилась; изящная рука Оливии взметнулась вверх и ухватилась за кожаный ремень, чтобы удержать равновесие.

«Ага, миледи, я задумал выбить у вас почву из-под ног; как-то вы тогда запоете?»

Эрит пошире расставил руки и уперся спиной в подушки, приноравливаясь к тряской езде. Его невозмутимость явно раздражала Оливию. Эрит различил в полумраке кареты недовольную гримаску на ее прекрасном лице.

Казалось, воздух между ними сгустился от невысказанных слов. Эрит без труда угадал стратегию Оливии. Она собралась хранить ледяное молчание до самого Лондона, чтобы там объявить о своем незамедлительном переезде в дом лорда Перегрина. Возможно, перед этим она снова попросит графа хранить в тайне все, что он видел в Вуд-Энде. Но, к несчастью для бедняжки, Эрит не собирался ей подыгрывать. У него был свой план. План выигрышный. Граф набрал в легкие побольше воздуха и сделал выпад:

— Леонидас Уэнтуорт ваш сын.

Непререкаемый тон Эрита заставил Оливию вздрогнуть, лицо ее побелело как мел. Оторвав дрожащую руку от кожаного ремня кареты, она прижала ее к груди. В глазах ее застыл испуг.

Повисла напряженная тишина. Эрит задумался, станет ли Оливия лгать, отрицать правоту его слов.

Ему следовало догадаться.

Оливия перевела дыхание, вздернула подбородок и дерзко бросила:

Ее лицо стало холодным и замкнутым. Полные губы сомкнулись в прямую черту, а затянутая в перчатку рука сжалась в кулак. В тесной карете враждебность Оливии казалась почти осязаемой.

Эрит искренне сожалел, что задел чувства куртизанки, проникнув в ее секреты. Но в деревенском трактире у него, было, достаточно времени, чтобы обдумать все случившееся. Он хотел помочь Оливии, а значит, должен был знать, какие ужасные тайны скрывает ее прошлое. Только так он мог восстановить справедливость, пусть даже много лет спустя.

С того мгновения как он понял, что Лео — сын Оливии, в нем боролись самые противоречивые чувства. Изумление, смятение, горечь, оскорбленное самолюбие мешались с желанием защитить Оливию и с отчаянной жаждой мести. Но сильнее всего его терзало любопытство.

— Вы сами были почти ребенком, когда произвели на свет сына.