Обольститель и куртизанка

Эрит мог бы в этом поклясться, хотя имена женщин не сохранились в его памяти.

Ожесточенное выражение лица Оливии смягчилось, скованность покинула ее тело.

— Вот именно, «о»! — Эрит немного помолчал. — Ты не хочешь узнать, почему я вел себя так?

— Нет. — Оливия отступила на шаг, как будто граф угрожал ей расправой, хотя тот даже не двинулся с места. Она наткнулась на комод красного дерева позади нее.

— Ты не единственный, у кого есть глаза, Эрит. — Оливия смерила графа сердитым взглядом из-под густых ресниц. — Ты любил жену, и ее смерть сокрушила тебя, — угрюмо добавила она.

Слова ее упали в пустоту, как камни, сброшенные с утеса. Грохот их падения заставил Эрита вздрогнуть.

— Как ты узнала? — вполголоса проговорил он в звенящей, напряженной тишине.

— Догадалась. И стоило мне догадаться, все сразу встало на свои места. Человек, о котором так много злословили, оказался вовсе не похож на мужчину, которого я успела узнать. Тебя называют холодным и бездушным. Но… — Оливия повернулась к затянутому занавесками окну, словно собираясь с духом. Потом снова посмотрела на Эрита, на ее прелестное лицо набежала тень. — Но со мной ты вовсе не был бессердечным.

— Жена была светом моей жизни. — Эрит удивился, как легко вырвались у него эти слова.

Он никогда не говорил о Джоанне. Никогда и ни с кем. Любовь к жене он хранил глубоко в сердце. Там, в чистом святилище, жила его возлюбленная Джоанна. Укрытая ото всех, невинная, не запятнанная его грехами.

Невероятно, что он решился заговорить о ней с падшей женщиной, такой как Оливия Рейнз. Но Эрит знал: Оливия поймет то, что не смог бы понять никто другой. И в то же время остро сознавал, что подумала бы Джоанна о его нынешней любовнице. Она обдала бы Оливию презрением.

— Ты все еще любишь ее, — не спросила, а заключила Оливия.

— Меня это восхищает в тебе. — Отвернувшись, куртизанка наполнила два бокала вином из графина. — Наверное, твоя жена была замечательной женщиной. Тебе повезло.

Эриту показалось, что с глаз его спала пелена. Господь благословил его великой любовью, а он долгие годы пытался бежать от этого чудесного дара, пусть и отпущенного так ненадолго.

Он взял в руки хрустальный бокал, наполненный вином. Оливия уселась на краю постели. Слишком далеко, чтобы Эрит мог до нее дотянуться.

Ее непринужденная грация, манера сидеть, поджав под себя ноги, скромно набросив пунцовый атлас на соблазнительные белые плечи, напомнила Эриту восточных красавиц в серале. Она была бесконечно притягательна.