В отсутствие начальства

Шеф не стал долго мытарить помощника и поведал о своем визите к председателю Окружного суда. Азвестопуло начал потихоньку оттаивать. Лыкову даже стало его жаль. Столько нервов украл у него смоленский эпизод… Он получил жестокий урок. Неясно, правда, насколько его хватит.

Сергей стал рассказывать, как они с Лебедевым готовят совещание по улучшению сыска, намеченное на конец июня.

– Погряз в празднествах. Тут его давно не видели. Государь после Москвы отправится в финские шхеры и прихватит с собой генерала. Потом Джун уедет лечиться; говорят, поизносился с этими юбилейными торжествами.

Коллежский асессор величественно заявил:

– Мне он ничего не говорил о своих планах. Пока. Но май, скоро лето! Спрячется в своей подмосковной, только его и видели.

Действительно, министр внутренних дел при каждом удобном случае отпрашивался у государя пожить в своем имении в селе Ярцево Дмитровского уезда.

– Таким дождем его осыпали, фу-ты ну-ты, – продолжил Сергей. – Дали сразу Аннинскую ленту, в обход Станислава первой степени и Владимирских крестов. А вчера Маклаков сделан гофмейстером. Так государю понравилась поездка…

– Что с Ольгой Константиновной Белецкой?

– Открыла глаза, – по-доброму улыбнулся Азвестопуло. – Врачи обнадеживают: будет жить.

– Значит, директор вернулся на службу?

– Начал приезжать на час, потом опять к жене в больницу. Но она идет на поправку, скоро Степан Петрович вновь засядет в кабинете.

Лыков сказал строго:

– Ему, как ты понимаешь, я обязан доложить всю правду. Как ты помчался с соболями к содержанке австрийского шпиона…

– Можно ведь смягчить.

– А зачем? Ты до конца, похоже, так и не проникся. Если я смягчу, через год опять вляпаешься. Ты легкомысленный.

– Легкомысленный, – не стал спорить коллежский асессор. – Зато надежный.

– Подумаю, – резюмировал шеф. – Тащи сюда извозчика, соскучился я по дому.

Через два дня статский советник сел за свой стол в маленьком кабинете, окнами выходившем на чахлое дерево и внутреннюю тюрьму департамента. Он начал разбирать накопившиеся бумаги.

Все три его начальника – Маклаков, Джунковский и Белецкий – по-разному накладывали резолюции. Маклаков был министр-лирик и писал соответственно: «Сколько это можно терпеть?», «Неужели нельзя принять меры?», «Доколе это будет?». Товарищ министра ниже лаконично приписывал: «К делу».