Дверь на двушку

Угадывались александриты, опалы, фиолетовый аметист, голубой аквамарин, розовый топаз, зеленый аметист, дымчатый кварц, лабрадорит, темный гранит с красными и коричневыми вкраплениями. Почти все они были обработаны и отбиты от больших кусков породы. Он уверенно мог утверждать это по местам сколов. Однако главное сияние исходило не от камней, а от крупных, не тронутых порчей плодов, лежащих между ними. Из знакомых плодов здесь были груша, персик, гранат, слива, абрикос. Были и другие плоды, названий которых Ул не знал.

Ул остановился. Он почувствовал, что ближе чем на десять шагов к чаше приблизиться не сможет. Он стоял, покачиваясь, смотрел на чашу – и чувствовал, что все, что в ней, а особенно плоды, реальнее его самого. Сам себе Ул казался неплотной серой тенью. То же ощущение, как в нырке, когда опаздываешь приобрести плотность и жалобно смотришь на крылья пега, которые все яснее пропечатываются в бытии, а сам ты болтаешься в седле как привязанная к нему картонка и понимаешь, что если пег не накроет тебя крыльями в момент прохода, то все, конец.

Ул попытался сделать еще хотя бы шаг, но ему стало невыносимо жарко. Каждый новый сантиметр давался так, словно он полз в доменную печь.

Для Яры граница не была выставлена. Она продолжала осторожно продвигаться к чаше. Илья не тянулся к камням, но поглядывал на них искоса, привлеченный их блеском – руки у него пока еще жили по своей программе и стихийно захватывали лишь те близко оказавшиеся предметы, которые можно было затянуть в рот. Ул стоял и покорно смотрел на Яру, понимая, что ее пускают, потому что своей любовью она составляет с ребенком единое целое.

Митяй Желтоглазый подходил потому, что был достоин – даже в заблуждении достоин. Он же, Ул, приближаться не должен и потому ощущает себя здесь как мороженое возле дачной печки.

А вот он, Ул, интересно, куда? Сейчас он просто стоял и раскачивался, ощущая, как испаряется с куртки вода. Ему хотелось крикнуть что-то важное Яре, но крикнуть он не мог, а когда кричал, то понимал, что шепчет, причем так шепчет, что и себя не слышит.

А Яра была уже там, впереди, у чаши. Ул видел, как она, осторожно держа Илью, наклоняет его над чашей, вдвигая в границу яркого света. Делает она это, не страшась жара, который должен ее испепелить, но почему-то не испепеляет. Илья же болтается у нее в руках, и, говоря по правде, лицо у него ничуть не более глубокомысленное, чем у всякого младенца его возраста. Он сопит и едва ли понимает, что с ним происходит.