Провинциальная история

Он видел, как падает Хромой, а маг поворачивается к нему, к Емельке, но не успевает, потому как Емелька тоже не пальцем деланый. И амулетиками сумел обзавестись, и держал их наготове. Вот пускай теперь этот самый маг и хлебанет «навьей кровушки», от которой, сказывали, спасу нет.

Вновь поднялось внутри дурное, лихое, то самое, что проявилось то ли там, в степях, то ли на польской границе. Застило глаза яростью.

И в ней-то, холодной, Емелька понял: пора уходить.

Завизжала баба. И замолкла, получив удар в лицо. А Емелька сгреб девку, которая оказалась легонькой и смирной, что хорошо, потому как бить такую — забьешь ненароком. А она живою нужна. До поры, до времени.

…уходить пора. И Емелька знал, что уйдет. Он ведь везучий.

Повествующая обо всем и понемногу

Ставьте перед собой высокие цели. Пусть стоят. Красиво смотрятся.

Они разминулись всего-то на мгновенье.

Ежи услышал визг. И шкурой ощутил, как раскрывается неподалеку запретное заклятье. Сердце похолодело, и кровь застучала быстрее, подгоняя…

…и все равно опоздал.

— У-и-и-и… — разнесся по лесу протяжный крик.

Все вдруг застыло, замолкло, будто спеленутое иною темною силой. И эта сила сделала воздух вязким, заставивши самого Ежи остановиться.

Он отмечал все, что видел на этой вот лесной дороге. Саму дорогу в две колеи. Кустарник по бокам её. Сосну, что легла поперек, перекрывая. Бричку. Лошадь.

Поморщился. В воздухе еще висел дух иной силы, той, что ныне вгрызалась в человека, пока еще живого, в отличие от тех двоих… или нет? Ежи не целитель. Он остановился подле кучера с развороченным животом. Коснулся пальцами шеи.

Крепкий мужик, если еще не отошел. Второй, в грязных лохмотьях, и вовсе дышал ровно, спокойно, улыбался даже, вот только на прикосновение Ежи тело не отозвалось, да и было оно прохладным, слегка влажноватым.

А вот Дурбина крючило.

Ежи его и узнал-то только по роскошному бархатному кафтану, щедро золотом расшитому. И по парику. Краска с лица сползла, смешалась, и теперь казалось, что кожу покрывали белесые и красные пятна.

— Держись, — сказал Ежи, не зная, что еще делать.

То, что вгрызалось в человеческое тело, виделось ему сгустком черноты, но живым, подвижным.

— Д-девочка… з-з-с… брал, — выдохнул Дурбин сквозь силу.

— Маменьки родные! — вновь понеслось по лесу, и женщина в тяжелом платье, до того сидевшая тихо, вскочила, замахала руками. Лицо её было в крови, но Ежи не мог понять, отчего этой крови много, если ран на нянюшке нету.