Провинциальная история

Порты были бирюзового колера, до того яркого, что глядеть на этакую красоту было больно. И Никитка отвернулся. Но тогда пришлось глядеть на круглолицую нянюшку в зеленом её сарафане да желтой душегрее, поверх которой лежали нитки со стеклянными бусами.

— На от пряничка скушай? А может, кисельку? Остановимся, кисельку попьем… Фимка!

— Едем, — рявкнул Дурбин, только представивши, что вот сейчас, едва выбравшись из поместья, они станут, чтобы кисель пить. И ведь киселем-то дело не ограничится, надобно будет скатерти стелить, доставать из корзин посуду.

Орехи вареные, орехи каленые. Прочую снедь, которой набрали столько, что неделю можно обходится.

— Едем, — согласилась Лилечка, легким движением избавляясь от пухового платка. — А то ж этак до вечеру провозимся…

— Тогда пряничка? — нянечка разломила пряничек пополам, сунувши половину себе за щеку, отчего эта щека оттопырилась, и рисованный на ней свеклой румянец расползся этаким уродливым пятном. — Пряничек сладенький…

Никита закрыл глаза и заставил себя считать до десяти.

— Стоять! — он успел крикнуть за мгновенье до того, как огромная вековая сосна начала крениться. И голос Никиты был столь силен, что сонный Фимка натянул поводья прежде, чем подумал, что сие неразумно. Но натянул.

И бричка, что изначально двигалась без особой спешки, тоже стала. Только Никитку дернуло, да и нянюшка мало что на пол не сползла. Она открыла было рот, желая выказать возмущение, но закрыла, глядя, как медленно, будто придерживаемое невидимою рукой, оседает огромное дерево. Следом донесся хруст и скрежет, сыпануло колючей иглицей.

Вскинулись встревоженные птицы. И чей-то голос веселый, перекрывая шум, велел:

— Годе, добрые господа! Приехали!

Повествующая о специфике одного провинциального города

Иногда мой кот смотрит на меня, как бы говоря: «Вот я — кот. А чего добился ты?»

Местечковый постоялый двор был велик, по-провинциальному пышен и столь же шумен, несмотря на то, что время ныне было не самое подходящее для торговли. Обеденная зала, украшенная звериными головами, щитами и саблями, а оттого показавшаяся Аглае варварски-великолепною, пустовала.

Вон у стены устроилась парочка людей того характерного виду, который свидетельствует, что случалось им ходить и на море, и за море, и по делам торговым, и по некоторым иным, о коих вслух приличные люди не поминают.

Темная задубелая кожа, шрам на щеке… шрамом Аглая почти залюбовалась, дав себе зарок всенепременно написать портрет этого вот человека.