Восстание

Красноватое пламя загоревшегося фитиля осветило лицо Анны Тихоновны, и она показалась Никите совсем молоденькой — девочкой, сверстницей его детских лет. Он сидел на кровати, любуясь Анютой, и досадовал, что так рано вернулся Тихон Гаврилович. Сейчас кроме Анюты, ему никого не хотелось видеть.

Анна Тихоновна поправила волосы и вернулась к кровати.

— Пойди, помоги тяте коня выпрячь, — сказала она, дотронувшись до плеча Никиты. — А я тут приберу маленько…

— И правда, пойти нужно, — проговорил Никита, и смущенный и обрадованный той простотой, с которой обратилась к нему Анна Тихоновна. — Замерз, наверное, старик…

Он подошел к двери, накинул на плечи полушубок и вышел на улицу.

На небе уже горели частые звезды. Там и тут светились рыжеватые огоньки деревенских изб.

Тихон Гаврилович вводил лошадь в распахнутые ворота. Он покрякивал от мороза, посапывая и отдуваясь с таким усердием, словно это могло согреть его.

— Иди в избу, грейся, — крикнул Нестеров, спускаясь с крыльца, — я мерина приберу…

— А, Никита, — обрадовался Тихон Гаврилович. — Не забыл, понаведался… Только к чему из избы выскочил? Не дело гостю на этаком морозе с конем возиться, иди в тепло. Я сам мигом управлюсь. У меня не задержится — ать-два, и готово… Ты лучше Анюте скажи, чтобы чай грела. Беда холодно, хоть на печь садись. Шибко к крещенью гнет, мерин — и тот едва дюжит…

Никита затворил ворота за въехавшими во двор санями, но в избу не пошел, стал помогать Пряничникову распрягать лошадь.

Тихон Гаврилович в этот вечер был более обычного суетлив и разговорчив. Никита заметил, что от него пахнет самогоном.

— Или гостить к кому ездил? — спросил он, распутывая окаменевшую на морозе кожаную супонь.

— Гостить — ни у кого не гостил, а поднести — поднесли, — сказал Тихон Гаврилович, суетясь около саней. — Подсели попутчики и угостили…

— Вижу, что угостили, — сказал Никита.

— Сбрую-то в избу занести придется, — проговорил Тихон Гаврилович, то ли не расслышав слов Нестерова, то ли не желая их слышать. — Настыла, не дай бог, что камень сделалась…

Топчась на месте, Пряничников собрал в охапку хомут, шлею, вожжи и засеменил к крыльцу.

— Сделай, слышь, уважение, заведи мерина в стайку, — попросил он Никиту, обернувшись уже у дверей избы.

— Ладно, — сказал Никита.

Он завел мерина, привязал его к колоде и, бросив ему охапку сена, вышел снова во двор.

Идти в избу слушать полупьяную болтовню Тихона Гавриловича не хотелось, но идти было нужно, хотя бы для того, чтобы проститься с Анютой.