Восстание

Не я ли тебя босой подобрала, не я ли одела, накормила? Жалела ли я для тебя кусок хлеба? Скажи, жалела?

— Для кого не жалела-то? Для кого? — вскинулся Прокоп Митрич и в сердцах шагнул ближе к Селиванихе. — Для кого? Ты за копейку с нее потом рубль хотела взять. Ты для себя копила, как в банк, на большой процент деньги клала. Вот твоя жалость… Николка у тебя никудышный вышел, от него на старости куска хлеба не жди — ему самому уход нужен. Ты все смекнула. Прокормлю, мол, девку-сироту года два-три, а потом на весь век работник даровой будет. Зачем ты от нее об отце скрыла? Зачем? Кому ты сказываешь, кто тебя во всей округе не знает? Нашелся отец — отдай девку, не задерживай, не стращай…

— Угомонись! — огрызнулась Селиваниха. — Твое дело — сторона. Не встревай. Я ее за дочь приняла, дочерью считала… Скажи им, Ленка, скажи…

Лена молчала. Накинув на плечи шубу, она торопливо ходила по комнате и беспокойно оглядывалась по сторонам. Словно забыв обо всем, никого не видя и ничего не слыша, она даже не смотрела на Селиваниху.

— Молчишь? — крикнула самогонщица. — Отвечать не хочешь? Ладно, езжай, езжай… Только, гляди, больше не возвращайся… Слышишь ты? Слышишь?

Лена остановилась, круто повернулась лицом к Селиванихе и вскрикнула:

— И не вернусь… Никогда не вернусь…

Потом она отдернула ситцевый полог, и Никита увидел вторую половину избы, широкую кровать с высокой горкой подушек и сидящего на кровати мальчика лет пятнадцати. Он сидел, сжавшись в комочек, и, как затравленный зверек, озирался кругом, страдальчески морща маленькое старческое лицо.

Лена сорвала со спинки кровати вязаный платок и кинулась к дверям.

— Куда платок взяла, положь… — крикнула Селиваниха. — Голой пришла, все на ней мое, все мое…

Она даже кинулась было догонять Лену, но Прокоп Митрич преградил ей путь.

— Оставь девку, оставь… — сказал он, растопыривая руки. — Не пропадет твое добро — назад привезу…

Никита пошел вслед за Леной и догнал ее уже на крыльце. Она стояла, поспешно застегивая шубу, и глядела на сани и на белую от изморози лошадь, привязанную возле избы.

За рекой над черным лесом поднималась луна, и по снежной степи плыло голубое сияние.

— Пойдем, Лена, пойдем скорее, — сказал Никита, прислушиваясь к голосу Селиванихи, все еще кричащей в избе.

Он свел девочку по ступенькам крыльца и стал усаживать в сани, укутывая дохой.

Прокоп Митрич в сердцах с силой захлопнул за собой дверь и подошел к саням.