Восстание

— Вот она, дочка Косоярова, вот, смотри… Я ее босой и нагой подобрала, я приютила… Бог сироту не оставил… — сказала Селиваниха и поджала тонкие бескровные губы.

Никита вскочил с табуретки и стоял, в растерянности глядя на Лену, даже не решаясь подойти к ней.

— И совести в вас нет, — снова заговорила Селиваниха, ободренная растерянностью Никиты. — Совести нет… Хоть бы сироту пожалели… Нет, чтобы утра дождаться, ночью прикатили. Только дите пугаете… Иди, Ленка, с богом, ложись спать, не слушай их…

— Ну, ты того… Ты это оставь, — пробормотал Прокоп Митрич.

— Иди, Ленка, иди, — говорила Селиваниха, не обращая никакого внимания на слова Прокопа Митрича. — Никого у тебя нет, круглая ты сирота, и одна я у тебя заступница, на меня и положись…

Лена не тронулась с места и все так же смотрела на Никиту.

— Как никого? А отец? — в тревоге спросил Никита. — Я его утром видел, утром с ним разговаривал…

— Утро — не ночь, — сказала Селиваниха, как-то странно искривив губы. — Сама я утром его видела, сама на подводе в Черемухово везла… Как есть мертвый был, и вся голова шашкой порублена… К чему ты ее обманываешь? Не жилец он…

Но вдруг Селиваниха осеклась на полуслове, может быть, спохватившись, что в запальчивости наговорила лишнего.

— Ты его везла? — прошептала Лена.

— Везла… Утром везла, как у них с японцами бой был… А тебе не сказала, тебя жалеючи… Вот тебе крест, святая икона, что, жалеючи, ничего не сказала… — Селиваниха повернулась к образам в углу избы и стала истово креститься.

Лена смотрела на Селиваниху и болезненно морщила лоб, словно понять ничего не могла или через силу сдерживала слезы, но вдруг, как бы сразу решившись, быстро подошла к Никите.

— В Черемухове. Он ранен… — торопливо сказал Никита. — Я утром у него был, обещал тебя разыскать и к нему привезти…

Селиваниха повернулась от икон и, еще не опустив руку, поднятую для креста, крикнула:

— Не слушай его, Ленка, не слушай… Не жилец отец твой… К чему с ними на муку поедешь? Завтра сама тебя свожу…

Но Лена даже не взглянула на Селиваниху.

— Я поеду с вами, я сейчас… — сказала она и, сорвав с гвоздя в стене шубу, стала поспешно одеваться.

— Поедешь? — с угрозой в голосе спросила Селиваниха, и на лице ее выступили красные пятна, а лоб побелел. Она насупилась, по-бычьи опустила голову, и маленькие глазки ее стали совсем неприметны. — Поедешь, а говорила вместе жить будем… К чему говорила? Их слушаешь, а мои слова — мимо ушей… Такова-то твоя благодарность.