Восстание

 — Мы по другому делу.

— По какому же другому?

— А вот отогреемся — расскажем.

Селиваниха стояла против Никиты и смотрела на него неприязненным тусклым взглядом. Редкие с нечастой проседью волосы ее были гладко зачесаны назад, губы сжаты и на широких скулах желтого лица горели темные пятна румянца. Маленькие глазки ее, притушенные и глубоко спрятанные надглазными безбровыми дугами, были едва приметны, а плоский, привыкший хмуриться лоб разрезан вдоль глубокими прямыми морщинами.

— А мы с тобой, кажется, уже встречались, — сказал Никита, с любопытством разглядывая Селиваниху.

— Кажись, встречались… — даже глазом не моргнув, ответила Селиваниха. — Только мне это ни к чему… По какому делу-то приехал?

— Поговорить надо, — сказал Никита и оглядел комнату, только теперь увидав, что была она разгорожена надвое ситцевой занавеской, протянутой от печи к косяку окна.

У стены он заметил два больших окованных жестью сундука, покрытых связанным из суровых ниток пологом, подошел и, не отогнув полога, сел на сундук, стоящий ближе к дверям.

— Сюда садись, — поспешно сказала Селиваниха и выдвинула из-под стола табуретку.

Прокоп Митрич посмотрел на Селиваниху, усмехнулся, но промолчал.

Никита пересел на табуретку, а Селиваниха, успокоившись, оправила помятый полог и стала возле сундуков, как страж.

— Ну, о чем говорить хотел? — спросила она Никиту. — Говори.

— О Красных песках, — сказал Никита. — Ты там жила?

Селиваниха опустила глаза и некоторое время молча смотрела в пол, словно не поняла сразу вопроса или вспоминала о чем-то, потом сказала:

— Ну, жила, а тебе к чему?

— А когда косояровская заимка горела, ты тоже там была?

— Вот о чем… Когда косояровскую заимку палили, меня, там не было. Я на тот раз в Сорочье поле уезжала. Вернулась только к ночи. Гляжу, а вместо косояровской-то заимки одно пепелище…

— И дочку Косоярова больше никогда не видела?

Селиваниха нахмурилась и исподлобья посмотрела на Никиту.

— Дочку? А к чему тебе его дочка?

— Косояров просил меня все о ней разузнать, вот и спрашиваю.

Селиваниха беспокойно покосилась на занавеску. Невольно посмотрел на занавеску и Никита. И вдруг ему показалось, что занавеска колыхнулась, будто в избу ворвался ветер. В то же мгновение край ситцевого полога отогнулся и из-за него выглянула девочка-подросток с худеньким, бледным и испуганным лицом. Не отваживаясь войти в комнату, она остановилась, опершись рукой о печь, и смотрела на Никиту недоверчивым строгим взглядом.