Замуж за незнакомца

– Ты – лучше всякого обезбола, – выдавливаю из себя прежде, чем снова вывалиться за грань реальности.

“Ты – лучше всякого обезбола”, – даже спустя несколько часов я слышу хриплый болезненный голос, он шелестит в голове, не оставляет в покое.

Я смотрю на спящего Кирилла, прислушиваюсь к своим эмоциям. Не перестаю гладить его покрытую мурашками руку, она горячая, и это меня беспокоит настолько, что зову врача.

– Он горит, – говорю полноватому лысеющему мужчине в белом халате, а он, резвый и прыткий для своей комплекции, мчится в палату Кирилла. Будто ураган внутрь врывается, меня оттесняя, и в комнате вдруг становится тесно и душно.

Чувствую себя лишней, хотя имею полное право тут находиться. Но время передать заботу о муже специалистам, а не под ногами путаться.

Обнимаю себя за плечи, выхожу в коридор. Там охрана и Маша, бледная и сосредоточенная, прямая и полная достоинства. Она смотрит в одну точку, а будто бы вглубь себя. Что там видит эта стойкая одинокая женщина? О чём думает? Какие картинки мелькают перед глазами? Не знаю, но кажется, внутри Маши слишком много тяжёлых секретов и незаживающих ран.

Может быть, она снова переживает тот самый страшный для каждой матери момент, когда твой ребёнок умирает, а ты ничем не можешь помочь, ничего с этим сделать? И остаётся только принимать новую уродливую реальность и попытаться не сойти с ума.

За всё время, что мы в больнице, Маша ни одного слова не сказала, только губы почти в кровь искусала. Обычно тонкие и бледные, они покраснели и распухли, а под глазами залегли глубокие синие тени.

– Эта ночь – решающая, – говорит врач и вытирает лоб большим платком. Возле Кирилла суетятся медсёстры, что-то поправляют, ставят капельницы, проверяют пульс и давление, а я стою в дверном проёме, смотрю на их чёткие и выверенные движения, не могу дышать. Тяжёло и больно.

Не оставляй меня, Раевский. Живи.

Ты прости, я эгоистка, но я обычная и живая и мне очень страшно. Страшно остаться без тебя.

Врач уходит, я смотрю ему в спину, на опущенные покатые плечи.

Чуть дальше по коридору ещё одна палата. В ней лежит Игорь, и пусть он не в таком состоянии, как Кирилл, но ему тоже перепало.

– Я сейчас, – говорю Маше, но она будто бы не слышит. Погружённая в свой мир, никуда из него выбираться не хочет.

Мне тяжело на неё смотреть. Самое ужасное – я не знаю, как ей помочь, что сделать, чтобы Маша вынырнула наконец из своего состояния. Её боль осязаемая и плотная.