Ветер в кронах

Андрей, в отличие от Кати, во время их чудесной поездки плавал. У Кати чуть сердце не остановилось, когда он нырнул в море со скалы. Вместе с Гастоном Катя металась по берегу, ожидая, когда Андрей вернётся, прижимая к себе это полотенце, а щенок — пытаясь его у Кати отвоевать.

Растирая мягкой махровой тканью стройное тело слегка дрожащего на ветру Андрея, Катя и поняла, что поцелует его сегодня. Сама, если он так и не решится. Солёные капли падали с его волос. Он вытирал их с её рук ледяными ладонями, но тогда ещё было не время.

Гастон схватился зубами за полотенце и утащил со стула. Катя кинулась за ним.

— Мама — хорошо, — ответил Андрей на её вопрос, про который она уже и забыла.

Он засунул в карманы руки. Поза вышла выжидательная, особенно когда он оперся плечом о дверной косяк, словно ещё не решил, уходить ему или остаться.

— А Стефания? — Катя всё же отняла у щенка полотенце.

— Скучает по Гастону, — улыбнулся Андрей, глядя как щенок подпрыгивает, пытаясь теперь ухватить край ткани, которую Катя сворачивала. — А так, думаю, неплохо. Голос радостный. Отец её вечно балует.

Катя улыбнулась, теперь доставая из сумки влажный плед.

— У меня хоть отца и не было, но отчим тоже замечательный. Добрый, заботливый, терпеливый. И тоже втихушку от мамы то денег мне даст, то в любимый ресторан отведёт, то нытьё моё терпеливо выслушивает, советы дельные даёт. Это он, кстати, поддержал меня сюда поехать. Мама до последнего была против.

— Как, кстати, твои успехи с отцовскими записями? — Андрей наконец отлип от дверного проёма, но подходя к столу, на который Катя уже выкладывала недоеденные в поездке продукты, руки из карманов так и не достал.

— А никак. Тяжело мне читать его дневники, — вздохнула Катя. Она действительно и до конца первой тетради не дошла.

— Даже не знаю, как сказать, — она отодвинула стул и села. — Понимаешь, он был неисправимым бабником. В худшем смысле этого слова. Таким похотливым волокитой и редкостной сволочью.

— Понимаю. А ты надеялась, что он был рыцарем без страха и упрёка? — усмехнулся Андрей. Он чуть навис над Катей, обеими руками опираясь на столешницу.

— Пусть не рыцарем, но таким мрачным изгнанником, не принятым этим обществом. Благородным, отвергнутым, непонятым. Почему-то я представляла себе его именно таким, — Катя вынула из пакета с огурцами влажные салфетки и, чтобы чем-то занять руки, переклеивала липкий клапан. — Ведь он долго жил во Франции, просил политического убежища в Германии.