Коктейльные вечеринки

Но слов про мышь за веником она точно не произносила, и слышать их мама не могла.

– А тебе? – спросила Вера.

– Да мне ведь повезло. – Ее лицо осветилось так мгновенно и сильно, что это поразило Веру. – Мало кому так в жизни повезло, как мне. И что же я могу тебе посоветовать? Везучие советовать вообще не должны, это даже неприлично.

Вот эти слова были уже точно о папе. Странно, но отчаяние, лежавшее у Веры в груди как камень, стало будто бы легче. Через него проступило, почувствовалось даже что-то простое и внятное. Любопытство, вот что!

– Ты в папу сразу влюбилась, да? – спросила она.

– Не знаю, сразу или не сразу. – Мама развела руками. – Учились вместе, он мне конспекты давал по сопромату. Я и не поняла даже, что со мной происходит. Потом только, когда поженились уже. Я же с юности такая обыкновенная была, такая какая-то… смазанная. Что я о себе знала? Ничего во мне яркого не было. Может, так и бывает, когда дети не от любви рождаются.

– Почему не от любви? – насторожилась Вера.

Разговоров о мамином отце в доме никогда не бывало. Она знала, что бабушка родила без мужа, и в такие годы, когда у нее уже не было надежды иметь ребенка. Но все это было так давно, так мало отношения имело к Вериной жизни, к музыке, ко всему, что было для нее важно…

Она не предполагала, что это может вдруг приобрести для нее значение, но теперь это стало так – становилось так прямо сейчас, душным июльским днем.

– Виктор Антонович из лагеря на поселение вышел, – сказала мама. – Это еще при Сталине было, но уже после войны. И бабушка хотела в Норильск к нему приехать. Врачи-то везде нужны, тем более такие, как она, тем более с военным опытом.

– Он написал, что приезжать не надо. Что в лагере полюбил другую женщину, ее как поволжскую немку посадили, они вместе освободились, и… И все.

«А потом?» – чуть не спросила Вера.

Но не спросила. Праздность собственного любопытства показалась ей кощунственной перед этой простой и суровой картиной разбитой любви и жизни.

– За бабушкой тогда один пациент ухаживал. – Мама словно услышала ее вопрос. – Музыкант был, кстати, вот в кого у тебя способности.

– Какой музыкант? – вырвалось у Веры.

Невероятные предположения завихрились у нее в голове – то Гилельс представился, то Нейгауз, то почему-то ее педагог Леонид Иосифович.

– Не знаю, – ответила мама. – И никогда не знала. Она его имени ни разу мне не назвала. Но любви там не было никакой, это знаю. Тем более он женат был, для нее это было табу. Было бы табу, – уточнила она.