Коктейльные вечеринки

Заварила чай, выпила. От горячего чая бросило в жар. Выпила холодной воды. Переставила расписные ширмы так, чтобы получилась маленькая выгородка, и, передвинув стул, уселась в ней. Верины глаза смотрели теперь со всех сторон, переливались, как камень в ее кольце, и так же, как это странное кольцо, были непонятны. Маша почувствовала что-то похожее на стыд, поежилась даже. Хотя за что ей может быть стыдно перед Верой? Вообще не за что.

Тоска не отпустила ни от горячего, ни от холодного, ни от расписного.

«А можно пойти к Элине Андреевне, – подумала Маша. – Обещала, что завтра пятничную «Комсомолку» ей принесу, но газета ведь уже сегодня вышла, наверное. Старушка рада будет. А если вдруг Женя зайдет…»

Что будет, если Женя зайдет к матушке как раз в тот момент, когда там будет она, думать было то ли радостно, то ли страшно. Но и отказаться от этой мысли было уже невозможно.

Маша выбралась из фанерного закутка и, оглянувшись на Верины глаза, провожающие ее непонятным взглядом, вышла из комнаты.

Завтрашнюю «Комсомолку» Маша еле нашла. Зачем из метро убрали газетные лотки, было ей непонятно, но размышлять о том, что не можешь изменить, она считала глупым, поэтому просто спросила у айфона, где продаются свежие газеты, и направилась к уцелевшему киоску на Пушкинской.

И сразу же подумала, что все-таки надо было сделать это завтра. Идти к Элине Андреевне не хотелось так, что даже ноги становились тяжелыми, стоило только представить, как она входит в квартиру, отвечает подряд на десять вопросов, которые вылетают из старушкиного рта, будто мыльные пузыри из круглой рамочки, потом слушает новости или вернее то, что Элина Андреевна считает новостями, потому что об этом сообщает газета «Комсомольская правда»… Но, поймав себя на таких мыслях, Маша их тут же и устыдилась. Старушка ведь не виновата, что у них с Женей произошло… А что у них произошло? Маша и сама не знает. Из Ярославля он вернулся такой воодушевленный, что прямо летящий какой-то, был рассеян, думал о чем-то своем, улыбался той прекрасной улыбкой, от которой у нее сердце замирало. Но с тех пор прошло уже два месяца, и его воодушевленность спала, вернее, сменилась раздражением. Роль ему не давалась, что ли? Он не говорил, а понять это самостоятельно Маша не могла. Они не виделись уже неделю, вот что она понимала, и это было для нее так невыносимо, что уже и мантры не помогали.