Славянский разлом. Украинско-польское иго в России

Не затягивая провели венчание на царство, предварительно отправив в монастырь патриарха Игнатия, само присутствие которого раздражало людей.

Царь Василий поспешил отменить нововведения Лжедмитрия, восстановил в прежнем виде думу, удалил наиболее одиозных личностей. Хотя, конечно же, этого было недостаточно для установления спокойствия. В течение года страна имела четвёртого самодержца (Бориса Годунова, его сына Фёдора, самозванца и теперь Шуйского), пережила два цареубийства, так что надеяться на общее согласие не приходилось. Не помогла и транспортировка из Углича тела погибшего в 1691 году царевича Дмитрия, чтобы покончить с этой опасной легендой. Инокиня Марфа — мать царевича — молила простить ей грех признания самозванца, совершённый под угрозами физической расправы. После погрома последовали и непростые объяснения с польскими послами по поводу растерзанных в ходе погрома поляков.

Но, главное, от единства в пятой колонне теперь не осталось и следа: воцарение Шуйского удовлетворило там далеко не всех. Помимо этого особое недовольство проявили юго-западные области, приграничные с Украиной: убиенный «царь» успел освободить от уплаты каких-либо налогов Путивль и близлежащие города. Представители тех мест даже покинули Москву, отказавшись целовать крест «шубнику». В такой атмосфере появление нового самозванца являлось делом времени. Следующая самозванческая инициатива стала также плодом польско-украинских слоёв и части расколовшейся пятой колонны. Авторство принадлежало близкому к Лжедмитрию І Григорию Шаховскому, удалённому на воеводство в приукраинский Путивль, и другому опальному — воеводе Андрею Телятевскому. Они объявили о спасении истинного государя, в роли которого поначалу выступил некий Михаил Молчанов, обитавший в Литве и в том же Пу-тивле. Мало кого смущало, что очередной претендент на московский престол оказался совсем не похож на первого Лжедмитрия.

В Путивле, как и годом ранее, начала концентрироваться публика, жаждавшая броска на Московию. С той лишь разницей, что теперь на первый план выходили не династические цели, а откровенный, ничем не прикрытый грабёж населения. Впоследствии этот грабительский порыв выставят в качестве крестьянской войны под предводительством Ивана Болотникова. Особенной любовью она пользовалась у советских историков, считавших её наиболее грандиозной, поскольку народным массам, в отличие от восстаний Разина и Пугачёва, удалось осуществить поход на столицу.