Славянский разлом. Украинско-польское иго в России

 Пугачёвская война

О крестьянском движении под предводительством Емельяна Пугачёва написано немало. Опубликованы сотни документов из центральных и областных архивов, рассмотрены этапы восстания, роль Пугачёва и его ближайших соратников, участие в волнениях крестьян отдельных губерний, уральских работных людей и т. д. Показано отражение этого грандиозного события в литературе, фольклоре и общественной мысли. Однако пора взглянуть на крестьянскую войну не просто как на столкновение правящего класса и крепостных низов, но и как на конфликт двух общностей, сосуществовавших в рамках одной страны и противостоящих друг другу. Ведь их различиями в экономическом, социальном, культурном плане, ни для кого не составлявших секрета, проблема не исчерпывается. Нужно идти дальше, обращаясь к религиозным, национальным аспектам, чтобы уточнить отличия российской элитной проекции от народной.

Конечно, выяснением подобного историография не занималась. Правящий слой неизменно характеризовался подлинным русским миром, которому противостояли инородцы, ничего общего с ним не имеющие. Применительно к Пугачёвскому восстанию Екатерина II усиленно навязывала схему, когда власть поддерживали истинно православные (чему синоним — русские). А вот под знамёнами бунтовщиков выступал различный сброд, включая инородцев, не просвещённых светом христианства, а точнее, никонианства. Эту картину портил тот факт, что в рядах восставших наблюдалось множество раскольников, то есть самых что ни на есть русских людей.

Выход из этого искали недолго: из всех документов, включая следственные материалы, буквально вымарали староверческий след, убирая упоминания о расколе. Приверженцев старой веры, участвовавших в войне, постановили считать не русскими, а лицами без определённой национальной идентификации. Так быстро достигли желаемого: «русский мир» отражает преступные порывы скопища «тёмных сил». В советский период отношение к восстанию, разумеется, резко улучшилось и симпатии переместились в сторону побеждённых. Многонациональность стала плюсом, участие русских в борьбе уже не скрывалось. Пугачёвский бунт воспринимался даже с подтекстом реалий гражданской войны, то есть потрясением в рамках одной нации. Поэтому будет явно нелишним на материалах этого восстания ещё раз всмотреться в эту единую нацию.

Справедливости ради нужно сказать, что точка соприкосновения у «русского мира» Екатерины II с пугачёвцами действительно существовала — это тень убитого в июле 1762 года Петра III.