Аленький цветочек

Катушка с узкой импортной лентой тихо стрекотала, разматываясь. Профессор заранее знал, под каким деревом его питомец любит присаживаться, и подавил искушение заставить его поторопиться. Как ни хотелось ему поскорее снова зарыться в переданные Скудиным тетради, сворачивать собачью прогулку не годилось ни в коем случае. Тем более что Кнопик был кобельком, а значит, на улице не только и даже не столько физически разминался и делал свои дела, сколько помечал и обнюхивал знакомую территорию. «Новости собачьего Интернета, – говорил об этом сам Лев Поликарпович. – Причём в сугубо интерактивном режиме…» Жажда информации была близка и понятна профессору, лишать любимца доступа к ней он не стал бы ни за какие блага.

Кнопик, однако, сырости очень не любил и, едва добравшись до угла с Московским проспектом (того самого, между прочим, угла, где не так давно взорвали в машине депутата), без понуканий заторопился обратно.

– Куда с грязными лапами? А ну, сидеть!

Дома Лев Поликарпович поставил на плиту собачью кашу (всё по науке, куриные шейки с овощами и смесью из четырёх круп), хотел было заодно сварить себе кофе, но заторопился, мысленно махнул рукой, – попозже, через часок! – и поспешил в кабинет, где ждали его отцовские рукописи.

Он разложил их на столе, ещё раз оглядел и задумчиво усмехнулся. Вот ведь загадка природы. Нет, не «мартышкина спираль», а… Иван Степанович Скудин. Дуболом. Гестаповец. Солдафон. Бывший зять, ненавистный и недостойный… И вот поди ж ты – человек оказался. С принципами. Поразительно…

Тетрадей было девять. Восемь толстых, убористо исписанных шифрованным текстом. И одна потоньше, с выдранным началом, дневник. Звягинцев бережно взял её, придвинул поближе лампу, ибо короткий питерский день за окном уже догорал. Раскрыл, начал читать с того места, на котором остановился перед прогулкой.

Наименование нечистого духа в отцовском дневнике было написано по-старому – через «о». Лев Поликарпович оторвался от тетради, невидяще уставился в тёмное окно. Глубоко, тяжело вздохнул… И вдруг, ахнув, устремился на кухню – собачью кашу на плите явно пора было спасать.

Вернувшись, профессор возобновил чтение.

Профессор Звягинцев снова отодвинул отцовскую рукопись. Оглянулся, развернув крутящееся кресло. Марина и её мать безмолвно смотрели на него со стены. Лев Поликарпович почувствовал, как застилает глаза туман. Столь же прекрасна, сколь и умна… Сдёрнул с носа очки и принялся яростно их протирать.