Триггер

— Мне нужно идти, — пытаюсь оттолкнуть его руку, но он делает какое-то неуловимое движение, хватает меня за предплечья и толкает спиной в противоположную стену.

— К щенку своему? А если я тебя не отпущу?

Сколько раз мы вот так же ругались-мирились раньше, когда только начинали жить вместе. С какой-то безумной страстью, когда Персидский цедил слова прямо как сейчас. Я знала до чёрточки, что за этим следует — он всегда набрасывался на меня с жадными поцелуями, едва не рвал на мне одежду, а потом брал.

Быстро, жёстко, сминая руками до синяков. И мне это нравилось. А сейчас тошнит… От страха, что не смогу совладать с ним, если он предпримет попытку сделать то же самое.

Вадим впивается в мои губы поцелуем с запахом алкоголя, от которого воротит. Пытается протолкнуть в рот язык, и я смыкаю на нём зубы, понуждая Персидского грязно выругаться.

— Не смей… слышишь? Не смей меня тро… гать…

Между нами завязывается борьба. В мою кровь щедрыми порциями вбрасывается адреналин.

Он придаёт сил — нужно только справиться с Персидским и я обязательно смогу сбежать. Готова сейчас на всё. Бросить сумку — самое меньшее, что могу сделать. Я ему и квартиру пообещать готова, только бы отстал.

— Кать… Кать, что мы творим? — внезапно выдыхает Вадим, отстранившись. Он всё ещё сжимает меня руками, не давая высвободиться. Не сразу понимаю, о чём спрашивает, а когда смысл сказанных слов пробивается через пелену ужаса, который окутывает меня, не нахожусь, что ответить.

— Вадик, отпусти меня, пожалуйста.

— Я спрашиваю тебя, что мы творим? Ведь всё разрушили. Семью нашу разрушили. Из квартиры какой-то бордель сделали. Ты с гондоном своим трахаешься мне назло…

Боже, что он несёт? Я что, попала в параллельную реальность? Или Вадим без Майи готов признавать свои ошибки? Ах, нет. Он готов перекладывать их на меня. И это злит, хотя, умом понимаю, что мне лучше молчать.

Он пьян, он вряд ли себя контролирует настолько, насколько бы делал это в любом другом случае.

— Вадик, я прошу тебя, отпусти. Мне нужно ехать.

Голос звучит просяще, но это окончательно срывает все тормоза у Персидского. Он снова набрасывается на меня, целует-кусает губы, причиняя боль. Из последних сил отпихиваю Вадима от себя, но силы слишком неравны.

Наконец удаётся сделать то, во что вкладываю все свои злость и отчаяние — пинаю Персидского в пах коленом, и он сгибается пополам и взвывает.