Юнкер

 — У тебя лицо моего внука и голос моего внука. Уверен, что и твоя память тоже на месте… Но этого недостаточно.

Выбор без выбора. Может, дед и не станет потрошить мои мозги насильно. И даже не прикажет Андрею Георгиевичу закопать меня где-нибудь в подлеске у Настасьиного сарая. Но…

Черт, да какая разница?! Я — это я. Пусть изменившийся, странный, научившийся разным штукам и с основательно подросшим Даром — все равно! Чего вообще такого дед может откопать у меня между ушей? Сны, уродливые пейзажи горелого города, основательно разбавленные сладострастной графиней Гижицкой? Черный череп на джинсовой жилетке?

Да пожалуйста! Тоже мне тайна… И уж если я не могу доверять деду — то кому вообще могу?

— Ладно. — Я тряхнул головой. — Если тебе так нужно — можешь… копаться! Только предупреждаю заранее — та актриса мне на самом деле не так уж и нравится.

— Буду знать. — Дед пропустил мою сомнительную шутку между ушей. — Попытайся расслабиться. Обычно это… почти не больно.

Да твою ж!.. И с чего Костя вообще взял, что в роду Горчаковых не было сильных менталистов?

В виски будто вкрутили два раскаленных самореза в палец толщиной. Дед врезался в мое сознание, как «Волга» в столб в тот день, когда я едва не отправился на тот свет. По сравнению с его мощью и эротические выкрутасы Гижицкой, и «прощупывание» Багратиона показались бы легкими поглаживаниями.

В глазах потемнело, а голова взорвалась такой болью, что я услышал хруст. Но не костей черепа, как показалось сначала, а чего-то куда более… значимого. Глава рода не миндальничал. Я вдруг с отчетливой ясностью понял, что дед не остановится. Вытянет тайну клещами из головы собственного внука — даже если для этого придется превратить меня в безвольное мычащее существо, способное лишь мочиться себе в штаны и капать слюнями.

— Хватит… — прорычал я, пытаясь хоть как-то закрыться. — Прекрати!

— Не дергайся. Или будет больнее.

Дед был сильнее, и любая моя попытка хоть как-то закрыть разум заведомо проваливалась. Он вспарывал один слой защиты за другим — быстрее, чем я успевал их возводить — и настырно пробивался в память. Последние несколько дней промелькнули перед глазами — а дальше все слилось в непонятное мельтешение картин и образов, которые я, казалось, видел впервые.

Дед ломился туда, куда не заглядывал даже я сам — в самые глубины черного омута памяти.

И там нас ждало то, чего я уже давно не помнил… а может — просто сам предпочел забыть. Каждый день, каждая секунда жизни, от самого рождения.