Юнкер

Когда-то он мог похвастаться богатырским сложением, и даже в девяносто с лишним лет все еще выглядел внушительно — а за последние пару-тройку недель будто уменьшился вдвое. Домашняя одежда висела на нем мешком, плечи опустились, а на шее добавилось морщин. Кожа у деда всегда была чуть смуглой — как у всех Горчаковых, разве что кроме Кости — а сейчас казалась пепельно-серой, неживой.

Но куда больше меня тревожила щетина. Неровная поросль на щеках деда явно насчитывала дней пять, не меньше. Раньше он себе такого не позволял: брился каждое утро, и непременно сам, неукоснительно соблюдая десятилетиями не менявшиеся привычки. Наверное, для него это было чем-то вроде чашки чая за час до завтрака или трубки натощак — ритуалом, отступать от которого допускалось только по особенным случаям.

Вроде этого. Дед старался не показывать виду, но последние полгода явно дались ему нелегко. Сначала авария, потом гибель Кости, заговор против рода — а теперь еще и это. Неудивительно, что старик сдал…

Я вдруг с какой-то пронзительной отчетливостью понял, что ему осталось недолго. Нет, я всегда осознавал, что дед — как и все люди, даже наделенные самым могучим Даром — не вечен. Но его уход казался чем-то далеким, почти ненастоящим. Старший из Горчаковых уже не первый десяток лет жаловался на здоровье, понемногу подводила память — но воля и характер уж точно оставались прежними. Железными, твердыми — такими, что об них сломала бы зубы даже сама смерть.

А теперь передо мной сидел немощный старец с хриплым надтреснутым голосом. Не глыба, не древний утес, переживший столетия зимних бурь — а обычный человек, уязвимый и хрупкий. По мощи Дара дед превосходил нас всех троих вместе взятых, и даже сейчас я бы не продержался против него и пары мгновений.

Но его ударило то, от чего не спасет даже самый надежный и крепкий Щит.

— Как же так? — скрипуче повторил дед. — Почему?.. Зачем?

Миша не ответил. Только огляделся по сторонам, мазнул по мне пустым взглядом — и снова опустил голову. Так ничего и не сказал, хотя деваться ему было, в общем, уже некуда. Когда мы с Андреем Георгиевичем привезли его — на заднем сиденье, скрученного ремнями по рукам и ногам, как барана — родовое поместье уже опустело. Будто вымерло: дед выгнал всех, даже Арину Степановну, даже охрану на воротах — чтобы никто не видел Мишиного позора.

Чем бы ни закончился этот разговор, он касается только нашего рода.

— Молчишь? — снова заговорил дед.