Девятный Спас

Добежать до выхода из подкопа Ильша теперь не доспел бы. Ноги вдесятеро резвей, чем у него, и те бы не донесли.

А только зачем бегать? Недаром говорят: в ногах правды нет.

Перед глазами у теряющего сознание Алексея всё плыло, раздваивалось. Он уже не мог удержать равновесия, даже стоя на четвереньках. Завалился боком на землю, однако всё ещё совал кулак в глотку, пытался вызвать рвотную судорогу.

Бедру, на котором Попов лежал, было больно, что-то в него врезалось. Это мешало сосредоточиться на единственно важном, что могло сейчас спасти Алексея. Он сунул руку в карман, нащупал бутылочку. Что это?

В недоумении отвернул крышку, нюхнул — ну и гадость!

Сквозь заполошное метание мыслей вспомнилось: это бальзам для убеления кожи, Василиса дала. До чего ж, однако, противен! С души воротит. Ах!

Осенённый спасительной идеей, Лёшка жадно, до капли влил в себя гадостную мазь на птичьем помёте. И благое событие свершилось. Гвардии прапорщика, а армейским чином майора в сей же миг преобильно, неостановимо вытошнило.

От нутряного рыка и желудочного сотрясения он и не услышал дальнего грома, прокатившегося над спящей Москвой. До подвала, правда, шум донёсся глуховато, не отчётливо.

Минуту спустя на лестнице раздались шаги. Это спускались слуги — кончать шпиона. Опоенного московита они застали сидящим на земле. Вид у него был нехороший, а одежда смотрелась и того хуже.

— Слабое у русских брюхо на портер, — сказал старший валет. — Ишь, облевался весь.

— Давай его не прирежем, а удавим, — предложил второй. — Тут и без крови вон сколько грязищи.

Попов поднёс к лицу руку. В глазах больше не двоилось, пальцы не дрожали. Шпага по-прежнему была на боку. Удавить хотите? Ну-ну.

Никитин лежал на раскисшей после дождя земле. Из левой стороны груди у него торчал нож. Сверху над зарезанным, растопырив руки, стоял сумасшедший сержант. Над головой убийцы сияла луна.

Когда человек с ножом в сердце сначала шевельнулся, а потом сел, у Журавлёва вырвался вопль ужаса. Сержант отпрыгнул назад и чуть не упал.

Оглушённый падением, но не чувствующий ни малейшей боли Митя потрогал костяную рукоятку. Она не шелохнулась.

— Чёрт полоумный! — ахнул Никитин. — Ты мой дикционарий попортил!

Но безумец ничего не слышал, не понимал. С истошным воплем он ринулся наутёк. Рассвирепевший Митя за ним.

Оглянувшись на преследователя, сержант, видно, понял, что ему не убежать.