Девятный Спас

Известный доктор Брандт заметил собеседнику, судя по виду тоже лекарю, что цвет лица у герра Ромоданоффски скверен и что вседневное пьянство когда-нибудь доведёт его до паралича — поделом старому кровопийце за его грехи. Сих преступных слов Алёша решил, однако, не запоминать, потому что Брандт был дядька хороший, всеми уважаемый.

Два миланца громко заспорили, есть ли в истории злодеи ужасней московского вице-короля. Один говорил, что Чезаре Борджиа всё-таки мерзее, другой не соглашался.

Полковник-немец, с мекленбуржским выговором, рассказывал своей даме, как Ромодановский сам рубил головы осужденным «штрелци». Дама была пухленькая, хорошенькая и премило ахала, что не помешало ей задержать взгляд на бравом гвардейце. Алёша сделал ей бровью, красотка произвела глазами треугольное движение и слегка зарделась. Мекленбуржец этот обмен взорами приметил, кинул на преображенца свирепый взгляд. «Вот тебя, голубчик, непременно в отчёт впишу, — подумал Попов. „Обозвал твою княжескую милость низкоподлым палачом и ещё всяко ругался, чего не повторить“».

Туда же, в грядущую записку, угодил и француз с бородавкой на щеке, который, хотя про князь-кесаря ничего и не говорил, но пребольно задел Алексея локтем. «Назвал твой высококняжеский алтесс брюхастой свиньёй». Затем, правда, француз обернулся, попросил извинения за неучтивость и за то был помилован.

В животе у вершителя судеб бурчало и щёлкало. День прошёл без обеда и без ужина. К ассамблейному столу тоже опоздал, кушанья со стоявших вдоль стен столов были уже убраны. Зря начальник караула беспокоился за сохранность манжетов. Пачкать их было нечем. На скатерти оставались лишь вино да сласти, от которых Алёшу всегда голод разбирал ещё пуще. Он взял кусок миндального пирога, без удовольствия пожевал, запил бургундским вином, неостужённым и жидковатым.

Вдруг двери, что вели в соседний покой распахнулись, оттуда ударила музыка: скрипки, трубы, клавесин, литавры, бандура, гусли — всё разом, по-московски.

— Бал, господа! Извольте танцевать! — провозгласил мажордом по-немецки, по-французски, по-голландски и по-русски. — После танцев будет фейерверк!

Начали, как положено, с польского. Все немногочисленные дамы были моментально разобраны кавалерами, и по середине залы поплыла торжественная вереница.

Танцевать Алексей умел и любил — нет короче пути к женскому сердцу и телу, чем чрез совместность дыхания, перстовое соприкосновение да единость движений. Но полонез слишком чопорен и медлителен.