Заклинатель снега

Пока препарат вводили в его вены, я смотрела на его тело, прижатое к кровати, и надеялась, что это сработает.

Мне разрешали ночевать в папиной палате. Днем я была в школе, «училась», думая лишь о том, чтобы поскорее вернуться в больницу.

После первого курса химиотерапии я надеялась, что худшее уже позади. Напрасно! Всю ночь папу рвало. Пока медсестры хлопотали вокруг него, я видела, как он дрожит, – так я дрожала в детстве, когда плакала у него на руках.

Вскоре его ноги покрылись синяками. Химиотерапия привела к снижению количества тромбоцитов, а значит, к внутренним кровотечениям. Его кожа становилась тоньше и тоньше. Из-за отеков липучки на сандалиях не застегивались. Я водила его на экскурсию по отделению.

Я носила его голос в ушах, куда бы ни шла, и чем упорнее я старалась держаться, тем настойчивей он говорил мне, что нужно быть сильной. «Держись, Айви», – говорил его голос, накладывая на меня швы, чтобы я не распалась на части.

«Будь стойкой», – повторял он мне. Этими словами стучало сердце, и ночь наполняла мои сны белыми цветами в синюшных пятнах. «Все будет хорошо. Обещаю!» – Но силы его покидали, свет в глазах тускнел. Его энергия иссякала, а тело почти высохло.

Приступы боли по ночам вырывали его из плотного искусственного сна: иногда сильное жжение в животе, иногда жуткое давление за грудиной, которое, казалось, давило на тело, чтобы его сломать.

Его рвало снова и снова, его боль была настолько реальной, что я чувствовала ее под своей кожей.

В тот день папа испытал адскую боль. Живот настолько раздулся, что пришлось воткнуть ему в брюшину огромную иглу и откачать лишнюю жидкость через катетер.

– Мне не нравится, как они смотрят на тебя… Я не могу этого вынести.

Папа улыбнулся, улыбка была одновременно болезненной и милой.

– Может быть, это потому, что я красивый.

Я не смогла пошутить в ответ.

Целыми прядями у него выпадали волосы, когда-то вьющиеся, густые, каштановые. Его шевелюру я узнавала издалека.

Папу так часто рвало, что от желудочного сока горло покрылось волдырями. Иногда он не мог дышать, и я быстрее медсестер откидывала одеяло и переворачивала его на бок, чтобы он не задохнулся.

«Держись!» – повторял его голос у меня в голове и по ночам выкручивал мне ресницы, чтобы веки оставались открытыми. «Будь стойкой!» – приказывал он мне, лишая чувства голода и жажды.

Папа угасал, и я таяла вместе с ним, мой мир тускнел. Ночь выкрикивала приговор, и ужасная боль разрывала мою душу.