Мурка (СИ)

Говорили шепотом, с явным южным говором, негромко, но ощущение такое, как будто в барабанную перепонку шило вогнали. Нельзя ли громкость прикрутить, а? Заткнуться на хрен...

Я попытался разлепить глаза, но между век будто тюбик «Момента» выдавили. Следом услышал музыку, мелодичный женский голос пел явно вживую. И песенка такая эпичная, хотя давно уже не модная..«Дубинушка».

Эй, ухнем! Да ой, ухнем!

Ша-агай крепче, друже,

Ло-ожись в лямку туже!...

Следом разнеслись аплодисменты и восторженные крики «браво!», заглушившие шепот неизвестных, что переговаривались прямо над моей бренной тушкой. Твою мать! И почему я ничего не вижу? В башке туман. Ну понятно... Я же умер.

Но нет... В нос ударили запахи окружающей меня реальности: какие-то пряности, чопорные женские духи, прогорклый табачный дым и... запах жженого пороха. Его я ни с чем не спутаю.

По телу, побежали мурашки... Конечно! Ведь я выжил! Иначе какого хрена я слышу голоса и чувствую запахи?

Удивительно, но факт! Ведь Игорь выстрелил мне в лоб с пары метров. Говорят, что мозг умирает прежде, чем ты слышишь выстрел, но я отчетливо помнил хлопок. Неужто промазал Игореша? Но голова работала, а это уже полдела, значит, выкарабкаюсь. Поваляюсь в больничке, и мы с Игорем закончим прерванный разговор. Сволочь, предатель, уж от кого, а от него не ожидал подобной подлянки... Сейчас, должно быть, я еду в карете реанимации, медики врубили музыку и спорят — жив я или «кони двинул». Однако почему медики говорят, что кто-то меня завалил?

Возможно, я бы полежал ещё так, смакуя мысли о мести и боясь пошевелиться, но песня резко оборвалась, сменилась криками, топотом и звоном разбитого стекла. Сверху над моей головой раздался сиплый басок:

— Он точно кони двинул? Может, жилку проверить? Вдруг дышит?

— Гарик его замочил, — ответили каким-то писком, хотя вроде и мужской голос.

Эти слова заставили меня разлепить веки усилием воли. Пора включаться, вокруг явно творилась какая-то чертовщина. Нифига я не в машине «скорой». Еще не хватало, чтобы вместо реанимации меня понесли в морг.

— Живой я, зенки разуй... — я открыл глаза, все еще ожидая увидеть перед собой медика, но запнулся от неожиданности.

Надо мной склонился мужик, даже, скорее, парниша лет двадцати, павлином разодетый, ну чисто Юдашкин — синий костюм в черную клеточку, на голове кепка-восьмиклинка, в зубах папироска, кропаль тлеет.