Монастырь (СИ)

Травник с большой радостью оставил бы этих защитников и отправился с Сеем в совершенно другую сторону... На Север... Вот только Себастьян такого путешествия не переживет точно. А значит – пока им всем по пути. И, скорее всего, нужно думать, что он будет делать, если вернется в монастырь.

-Мне нужно осмотреть рану... Не разошлись ли швы. И... Ему покой нужен... И тишина.

– Охрана не всегда состоит в том, чтобы прикрывать тело от прямого нападения, – парировал Ксавье. – Осматривайте, мы будем тише мышек.

– Я в этом даже не сомневаюсь..."

"Травник подошел к лежащему на кровате аббату, а потом опять обернулся в Андерсу."

"– Вас, я думаю, безполезно просить оставить нас? Тогда, может, хоть ваши люди выйдут? Комната маленькая... А ему дышать тяжело... Чем меньше людей вокруг сейчас – тем дучше.

– Я тоже могу выйти. Я Вам не конвоир, – пожал плечами Ксавье и вышел, махнув Мартину и Ливо следовать за ним.

Помявшись с ноги на ногу, Сей, все это время молча слушавший разговор, тихо поинтересовался:

– А мне тоже лучше выйти? Я.. мешаю? – уж очень не хотелось отходить от аббата и Микаэля, но если так будет лучше...

– Ты не мешаешь... Да и мне помощь нужна...Ох, только... Забыл совсем – мне вода горячая нужна. Скажи кому там, пожалуйста... И бегом сюда – будем его перевязывать.

Микаэль подождал, пока Сей выйдет, и потянулся к сваленным у кровати сумкам. Достал маленькую склянку, завернутую в кусок полотна и, откупорив крышку, склонился над Себастьяном. Травник понимал, что рано еще приводить его в сознание, что рана будет болеть и лучше-бы подождать еще... Но, Микаэль хотел знать, а так уж ли желает аббат возращения в стены монастыря. И не будет ли это для него еще хуже смерти. Разговор с Сеем у озера монах помнил весьма хорошо, и не знал, что ему думать.

– Отче... Отче.... Это – я, Микаэль... Пить хотите?

Голос поднимался со дна ада... Ветки, почерневшие от холода раздвигались ледяной рукой. Воздух был морозным, и Себастьян боялся вздохнуть, потому что тогда возвращался огонь, что лился с небес божественным прощением. Он черным смирением растекался по внутренностям, он возрождал воронку, по которой кружится жизнь, принесшая столько боли и столько отчаяния.

Глаза не желали открываться, но аббат заставил веки открыться, ничего не понимая, почти не видя. В пелене мертвых ветвей к нему склонилось лицо Микаэля. Светлое пятно, широко открытые глаза. Вопрос. Пить...

– Дай, – тяжелый хрип.