Путь серебра

 – Впервые Брюнхильд вслух призналась в этом деле, пусть даже сестре, но после недавней беседы возле жертвенника мысль об этом почти перестала ее угнетать. – Амунд из-за этого лишился главенства, но сохранил жизнь. Если бы он до сих пор таил обиду и хотел мести, то не стал бы благодарить! И не мстят за то, что помогло сохранить жизнь!

– Я ничего не поняла! – Венцеслава поморщилась.

– Но это так! – Брюнхильд сама только сейчас связала в уме концы мыслей, которые давно тянулись одна к другой, и у нее сразу полегчало на сердце. – Я поняла, я твердо знаю! Он не мог быть виноват! Это только воля судьбы, Амунд к ней не причастен.

Она не думала, будто ей так уж ясны все мысли Амунда, но на человека, способного так явно лукавить, говорить в лицо одно, а думать совсем другое, он не походил. Лукавство и двуличие – оружие слабых.

– Золотко мое! – Венцеслава сама подалась к ней и нежно обняла. – Я вижу, тебе льстит, что он тебя отличает. Не будь он таким старым и страшным, я бы побоялась, что ты в него влюбишься! Но все же – держись подальше! Отец его не жалует, и нам вовсе не пристало в их дела мешаться! Не было б беды!

Брюнхильд тоже обняла ее и спрятала лицо у нее на плече. Со стороны казалось, что две сестры утешают друг друга в общем горе. Но Брюнхильд жмурилась вовсе не от слез, а чтобы глаза ее не выдали.

«Не будь он таким старым и страшным…» Да вовсе он не старый! Женился он в восемнадцать лет, девять лет прожил с Вальдой, год вдовел, потом три года похода – Брюнхильд отлично помнила все, что он ей о себе рассказал, и легко могла подсчитать, что сейчас ему немного за тридцать. В его волосах и бороде нет ни одной седой нити. Зрелый муж, показавший себя гораздо лучше самых пригожих отроков. И не страшный он. Только глупцы могут испугаться благородного человека, если боги дали ему много роста и силы. А что лицом не так хорош, как Добрый Бальдр… а скорее как тот самый Тьяци, великан зимних бурь… даже это скорее возбуждало ее, чем пугало. Брюнхильд чувствовала себя той женщиной с чаши, богиней Идунн, в объятиях орла улетающей в грозовое ночное небо. Ей было страшно, жутко, но в то же время душу заливала отчаянная радость.