Себя преодолеть

Один вес — легко, второй — еще легче. А взял третий — Яна чуть удар не хватил: в коронном движении проиграть семь с половиной килограммов!

После поражения Ренсен делал глупость за глупостью. В летах, поистасканный жизнью, он вознамерился не пускать меня вперед. Наверное, года три и попридержал бы, пока я наливался силой, да увлекся. Ему бы отдыхать и свежестью «давить» меня: силы-то хватало. А он помногу тренировался. Согнулся под усталостью. И под откос! Перетренировка.

Я помог: толкал его на глупости. Заявления с умопомрачительными прогнозами печатал.

Небылицы пускал о своей спортивной форме. Из последних сил рекорды вытягивал. Лишь бы досадить ему, убить волю, лишить покоя, взвинтить нервы. Ренсен и клюнул.

Мне тоже, ох, как было нелегко! Но я был молод. А Ренсен сломался. «А потом поединки с русскими, французами, немцами. Зрелость. Опыт. Мужество».

Надзиратель презрительно фыркнул:

— Не слишком ли громко сказано, писака? Была обычная работа, будничная, надоевшая. Мой друг Таракан, прозванный так за черные фатоватые усики, прямо говорил: «Айда в конюшню таскать «железо».

А уходя из клуба, заявил газетчикам: «Пусть поищут новых лошадей. С меня довольно».

Эх, как он, бывало, на пари клал первого встречного! Редкий удар, без осечки. «Никаких культурных околичностей!» — тоже его девиз.

А в раздевалке всегда показывал соперникам свой бицепс и нагло заявлял: «Дрожите, фраера. Сейчас я разденусь!» Один раз набил рот клюквой и во время жима раздавил. Как настоящая кровь изо рта.

Зашатался, ноги заплетаются. Мы за кулисами поумирали со смеху. Зато публика горой за Таракана. Едва судью не забросали бутылками, когда тот не засчитал вес: Таракан сжульничал и здорово поддал штангу коленями.

Перед вызовом на помост Таракан заводил патефон и мчался к штанге под марш тореадора! Взбешенный, невменяемый.

«Но отечественный спорт не осиротел. Наш Толстый живот первый в мире и приумножает славу Короля».

— «Приумножает!» — Надзиратель сплюнул и вытер губы. Попробовал языком пломбу.

Зубы больше не ныли. — «Властелин помоста», «не осиротел». А мы его звали даже не Толстый живот, а похуже — Акулий желудок. За ледяную жестокость и беспредельную тупость. Таракан служил во флоте и рассказал один случай. Акуле распороли брюхо — и в море. Выдранный желудок на крючок. Через минуту акула сожрала собственные внутренности с крючком.

Чинно и благородно у тебя в очерке. — Надзиратель опять плюнул. — Твой Акулий желудок, Шапиро, далеко не агнец божий.