Себя преодолеть

Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь».

— Хемингуэй всегда писал стоя, — слышу я голос Эрерры из другой комнаты, — Вот здесь. И всегда босиком, если жарко.

Эрерра снимает с печатной машинки накидку. Читаю: «Руайял портативный». Старенькая, облезлая машинка. Мы в кабинете и одновременно в спальне писателя. Кровать стоит возле окна.

— Папа спал неплохо, но иногда принимал снотворное. Нет, он все-таки мало спал.

В глубине комнаты — письменный стол.

— Папа никогда не писал за письменным столом. Стол служил свалкой, — смеется Эрерра. Вместе с ним смеется смуглый Рене Вильярэаль — слуга Хемингуэя. — Папа бросал на стол подобранные ракушки, камни, значки...

Да, чего тут только нет! Трофеи Папы времен второй мировой войны: немецкие знаки отличия, кресты, пуговицы. Стоят охотничьи патроны. Под стеклом фотография жены Мэри. Книги.

Над столом нависло чучело громадного африканского буйвола. Люди в сравнении с чучелом — карлики.

— Хемингуэй убил его одним выстрелом из ружья маленького калибра, — говорит Эрерра, кивая на буйвола. И берет в руки череп льва. — Смотрите, в челюсти не хватает зубов. Папа уложил зверя наповал и опять с первого выстрела. После шутил: «Это мой дебют в качестве дантиста».

На стене портрет сына Джона с женой и дочкой.

В душевой Эрерра указывает на весы.

— Хемингуэй следил за своим весом и записывал его прямо на стене. Видите, почти постоянно 190— 200 фунтов. Только вот здесь в 1957 году целых 227,5 фунта.

— Эрерра хитро улыбнулся Рене. — Там Папа объясняет, почему у него вдруг такой большой вес. — Эрерра ведет пальцем по строчке на белой стене и читает: — «Был в Нью-Йорке и много пил. Поэтому».

Не переставая смеяться, вежливый Эрерра ведет нас за собой и показывает полку, набитую книгами и прилаженную совсем вплотную... к унитазу.

— Здесь Папа держал свои самые нелюбимые книги.

Толстая книга в крикливой суперобложке. Она выделялась среди других своей пестротой.

Я взял ее и прочитал: «Советский шпионаж, Давид Даллин».

Мы ходили и ходили по комнатам. И Рене Вильярэаль рассказывал:

— Я с тринадцати лет работал у Папы. Сейчас мне тридцать три. Хемингуэй был для меня родным отцом, не только Папой на словах. Мэри и он так и называли меня — своим кубинским сыном. Я вел у них в доме хозяйство и все сам убирал.

Вы не можете себе представить, как уважали в нашем районе Хемингуэя. Его уважали все люди, все, кто знал.