Князь поневоле. Большая война

Они очищали склеп за склепом, забрасывая их гранатами, не давая немцам перегруппироваться.

К полудню мы прорвались к фабричному кварталу. Здесь немцы подготовились особенно тщательно. Кирпичные корпуса были превращены в крепости — окна заложены мешками с песком, на крышах установлены пулемёты, в цехах оборудованы огневые точки. Первая атака захлебнулась в крови — наши цепи буквально скосил перекрёстный огонь.

Тогда подтянули орудия. Пушки били прямой наводкой, вышибая кирпичные стены, но немцы продолжали стрелять даже из-под завалов. Пришлось пускать в ход огнемёты. Страшное это было зрелище — языки пламени лизали оконные проёмы, из которых вдруг выскакивали человеческие факелы, катаясь по земле и дико крича.

В одном из цехов завязалась рукопашная. Немцы, загнанные в угол, бросились в последнюю контратаку. Казаки встретили их клинками — в тесном пространстве между станками развернулась кровавая сеча. Я видел, как молодой казак, не старше двадцати, срубил офицера, но тут же сам рухнул, сражённый пулей в спину. Видел, как урядник Кривошеев, могучий детина с шрамом через всё лицо, один держал проход, отбиваясь шашкой от трёх немцев, пока не подоспели свои.

К вечеру фабрика пала. Мы потеряли сотни людей, но плацдарм был расширен. На улицах лежали тела — наши и немецкие, иногда переплетённые в смертельных объятиях. Санитары осторожно перешагивали через них, выискивая раненых.

Я сидел на ящике из-под снарядов, курил и смотрел, как вдалеке, за дымом пожарищ, вырисовываются контуры берлинских шпилей. До центра оставалось ещё несколько километров таких же боёв, таких же потерь.

Семён поднёс мне котелок с трофейным шнапсом.

— За победу, ваше сиятельство?

Я отхлебнул, обжёг горло, покачал головой:

— За тех, кто сегодня остался там.

— И за тех, кому ещё предстоит остаться, — вторил мне Семён.

Конец ноября встретил нас пронизывающим холодным ветром и жаркими боями за каждый дом, который встречался на нашем пути. Город горел — не так, как горят обычные деревни, единым яростным пламенем, который перекидывался с дома на дом, а медленно, степенно, упорно, напоминая гигантскую печь, в которую постоянно подбрасываются новые сухие поленья. От Тиргартена до Александерплац тянулись чёрные шрамы пожарищ, перемежающиеся островками ещё уцелевших домов, из которых то и дело вырывались короткие пулемётные очереди или одиночные хлопки винтовок.

Наши орудия не умолкали ни днём, ни ночью, накрывая врага мощными залпами из всех орудий.