Пленник ее сердца

И, признаться честно, Полина ничего не имела против.

Он прижимал ее к себе так тесно, одной ладонью поглаживая по спине, чуть сжимая рубашку, а другой ероша волосы. Потом ей придется долго-долго расчесывать их, но оно того стоило: ощущения были такие острые, что наслаждение почти граничило с болью.

Тепло его мощной груди воспламеняло ее, превращая соски в тугие острые пики. Между ними не было иных преград, кроме нескольких слоев тонкой ткани, но и эта преграда раздражала. Ей так хотелось быть к нему еще ближе, что она прижималась к нему, надеясь утолить желание, которое пронзало тело.

Когда она обхватила его руками, он застонал, и этот низкий вибрирующий звук отозвался в ней эхом и опустился вниз, оседая глухим гулом в развилке скрещения бедер. Она вжалось в него еще теснее, а он пробормотал:

– Вот так, то, что надо.

Так оно и было, она тоже это чувствовала – словно их тела сошлись как две половинки одного целого.

Гриффин уже не целовал ее: они целовали друг друга, наслаждаясь, утешая, пробуя на вкус…

Губы его уже не были столь настойчивы, движения стали более плавными, игривыми.

Языки их сплетались в медленном чувственном танце. Она ухватила край нагретой теплом его тела сорочки: такая мягкая ткань, и столько силы в том, кого она облекает. Ею вдруг овладело ненасытное, жадное любопытство. Она захотела узнать о нем все. Интересно, его тело такое же загорелое, как лицо, или бледное, как мрамор? Есть ли у него волосы на груди? Отчего так сильно бьется его сердце?

«Хватит!» – приказала себе Полина, поскольку любопытство уводило ее все дальше вниз в буквальном смысле.

Судя по всему, он не отличался подобной щепетильностью.

И когда его ладонь, скользнув вниз по спине, добралась до ее ягодиц и по-хозяйски крепко стиснула, Полина едва сдержала стон удовольствия.

Удивительное дело, она всегда считала свое тело угловатым, но он заставил ее ощутить себя совсем иной – женственно-округлой. Никогда она еще не чувствовала ничего подобного, ни разу в жизни, не чувствовала себя такой желанной.

Она откуда-то знала, что нужна ему, нужна отчаянно сильно, хотя он вообще вряд ли в чем мог нуждаться.

Когда он, наконец, прервал поцелуй, губы ее припухли и даже побаливали, в уголке саднило от его щетины, и она прикоснулась к этому месту языком. Наверное, пройдет не один час, когда она перестанет ощущать на губах его поцелуй.

А может, и не один год.

– Мисс Симмз, это нехорошо, – все еще не вполне отдышавшись, произнес Гриффин.