Пленник ее сердца

Как могу я поверить, что вы защитите нас с сестрой? Откуда мне знать, что и Даниэлу не запрут где-нибудь, с глаз долой?

– Как вы смеете говорить, что я ее стыжусь?

– Тогда докажите мою неправоту! Ради бога, Гриффин! Любовь не должна быть постыдной тайной. Вы дали ей имя, но ни разу его не упомянули.

Глаза его метали молнии.

– Вы знаете, что любил! И сейчас люблю.

Полина едва не выкрикнула:

– Тогда скажите, как ее зовут.

– Мэри! – гневно повысил голос Гриффин, и эхо повторило это имя.

Полина молча впитывала его гнев, потому что знала: он никогда ей этого не простит, – но теперь хотя бы появилась надежда, что когда-нибудь, пусть не скоро, он исцелится.

– Ее звали Мэри, – повторил Грифф. – Мэри Анабел Йорк. Она родилась четырнадцатого октября прошлого года и умерла неделю спустя. Она прожила всего шесть дней, и я любил ее больше жизни. Вот так, черт побери!

Он отвернулся от Полины и в сердцах ударил кулаком по столу, а герцогиня подавила готовый вырваться крик, прижав ладонь к губам.

Полина бросилась к ней, испугавшись, что она не выдержит потрясения и упадет в обморок, и усадила в кресло. Она вновь и вновь повторяла слова сожаления и утешения, но сколько бы ни извинялась, что бы ни говорила, было ясно, что словами тут не помочь.

– Простите меня. Я так сильно привязалась к вам обоим, и мне ясно как день, что вы очень любите друг друга. Любите, но причиняете один другому боль. Прошу вас, поговорите. Вы можете возненавидеть меня, но вы нужны друг другу.

Гриффин с каменным лицом смотрел в окно.

– Я прикажу подать экипаж. Собирайте вещи и уезжайте. Немедленно.

– Я не хотела, чтобы все закончилось вот так, и надеялась, что мы расстанемся…

– Друзьями? – Грифф побарабанил пальцем по стеклу. – Если вы не верите, что я готов был все изменить, все бросить, перевернуть небо и землю ради того, чтобы удержать возле себя ту, кого люблю, даже если у нас была всего неделя? Тогда вы совсем меня не знаете. – Он пригвоздил ее к месту полным ледяного презрения взглядом.

Полина, попятившись, выбежала из салона и, не помня себя, бросилась по коридору в холл, но герцогиня окликнула ее:

– Стойте! Подождите…

Она лишь прибавила ходу. Что здесь еще можно сказать? Ничего бы все равно не изменилось.

Добежав до входной двери, Полина распахнула ее и застыла на пороге, буквально оглушенная ревом толпы.

О боже! Вся площадь перед домом была запружена каретами и народом.