Ада, или Отрада

Он сел на софу, взял наугад один из раскрытых альбомов и с отвращением начал рассматривать группу великолепно изображенных, буйно цветущих орхидей, чья популярность у пчел зависела, как сообщалось в книге, от «различных привлекательных ароматов, – от запаха мертвых рабочих и до котовьей вони». Мертвые солдаты могут пахнуть еще лучше.

«Ты знаешь, – сказала Ада комичным носовым голосом, поворачиваясь к Вану, – ты знаешь, я не могу представить себе более грязных мыслей, чем у этого ребенка, и теперь она будет злиться на меня за эти слова и рыдать на груди Ларивьерши, жалуясь, что была опылена, когда сидела у тебя на коленях».

«Но я не могу говорить с Белль о грязных вещах», совершенно спокойно и резонно сказала Люсетта.

«Что с тобой, Ван?» – спросила зоркая Ада.

«Почему ты спрашиваешь?» – в свою очередь поинтересовался Ван.

«Ты двигаешь ушами и прочищаешь горло».

«Ты покончила с этими мерзкими цветами?»

«Да. Иду мыть руки. Встречаемся внизу. У тебя галстук перекручен».

«Хорошо, хорошо», сказал Ван.

Внизу Джонс уже снимал обеденный гонг с крюка в холле.

«Ну, в чем дело?» – спросила она, когда через минуту они встретились на веранде гостиной.

«Я нашел это у себя в кармане», сказал Ван.

Быстро растирая свои крупные передние зубы нервным указательным пальцем, Ада прочитала и перечитала записку.

«С чего ты взял, что это предназначалось тебе?» – спросила она, возвращая ему обрывок тетрадного листа.

«Ну я же говорю тебе —», загремел он.

«Тише!» – перебила Ада.

«Уничтожь и забудь», сказала Ада.

«Твой покорный слуга», ответил Ван.

Тем временем Ван вновь натянул шорты, завернулся в клетчатый плед и удалился в свой боскет, где этим вечером, вышедшим не таким праздничным, как ожидала Марина, бергамасковых ламп не зажигали. Он забрался в гамак и стал сонно перебирать тех франкоговорящих слуг, которые могли бы подсунуть ему эту зловещую, но, согласно Аде, лишенную всякого смысла записку. Само собой, первой претенденткой была истеричная и капризная Бланш, и он остановился бы на ней, кабы не ее трусость, не ее страх быть «уволенной» (ему вспомнилась отвратительная сцена, когда она, моля о пощаде, валялась в ногах Ларивьерши, обвинившей ее в «хищении» безделушки, которая в конце концов нашлась в одном из башмаков самой гувернантки). Затем в фокусе его внимания оказалось багровое лицо Бутейана и ухмылка его отпрыска, но тут он провалился в сон и увидел себя на снежной горе, со склона которой сошедшая лавина смела людей, деревья и корову.