Ночь над прерией

Майк был недоволен. Он чувствовал, что его уловка разгадана.

— Слишком умные дети рано умирают. Это старая истина.

— Это уж как мне повезет, Майк! Что касается меня… глупым родился и немногому научился.

— Можно и со стороны нахвататься.

Морское чудище подошел к микрофону:

— Халли-галли! Выбирают дамы!

Дженни пригласил Джо на танец и потряс при этом своими пышными локонами.

Джо понял намерение: Дженни хочет его убрать с ящика. С саркастической усмешкой Джо принял приглашение. Он подал знак Квини, и та уселась на ящик.

Джеймс и Майк приглашали танцевать и ее. Но она отказалась:

— Дамский танец, вы, люди!

Она сказала это совершенно спокойно, хотя у нее от страха сжималось сердце.

Никто не мог точно сказать, откуда появился молодой человек, который вдруг сел рядом с Квини: с приветливой улыбкой и с недвусмысленным жестом — рука на рукоятке револьвера.

Благодушное настроение Майка сменилось приступом ярости.

— Решено, — сказал он.

Дженни и Стоунхорн продолжали танцевать.

Квини могла их обоих видеть, ведь все расступились вокруг этой пары. Майк и его друзья за бандитским столом подмигивали друг другу, отпуская грязные замечания, и наблюдали. На Джо не было ни куртки, ни шляпы, ни шейного платка, и его темная ковбойская рубашка была расстегнута. Это был знак того, что он ожидает схватки; все, кто его знал, понимали это.

Главное в танце — быстрые ритмичные движения ног, в этом Джо был мастер. Глаза он держал опущенными. Время от времени он делал легкое движение рукой, и Дженни каждый раз вздрагивал: опасался оружия и хватался за свое. Но дальше этого не шло. Дженни ускорял движения, сбивался с такта. Он нервничал. Джо улыбался, хотя тоже был неспокоен. Когда музыка смолкла, все продолжали хлопать в ладоши и свистеть, и Джо откликнулся резким свистом. Дженни пришлось продолжать танец. Джо не спускал с Дженни глаз, потому что он никогда не был уверен, что может прийти в голову его врага.

Локоны Дженни лоснились от пота.

— Проклятый краснокожий!..

Дженни привел Джо назад к столу.

Стоунхорн бросил взгляд на Тачину. В нем было прощание, но не сожаление.

Между тем ситуация в зале обострялась.

Нескончаемое громыхание ударных инструментов, будоражащие звуки гитар, вид чудища и его длинноволосых сподвижников — все это щекотало нервы, возбуждало страсти молодых людей, и уже не сдержать им было рвущихся на простор чувств, да они и не хотели их сдерживать.