Ночь над прерией

Он тоже вспрыгнул на подиум, только приземлился рядом с лидером группы, пожалуй, тяжелее, чем Джо.

— Праздничный комитет поздравляет! — произнес он, вручая Квини букет.

Снова разразился гром аплодисментов. Особенное усердие проявляли сидящие за гангстерским столом, в том числе и находящиеся там женщины.

Морское чудище слегка кивнул, и Джо понял. По его знаку Квини передала букет музыкантам, что одобрительным воем было отмечено фанатами.

— Танцуем шейк… — раздалось из динамиков.

Группа заиграла. Отбивали по нервам ритм ударные инструменты, бренчали электрогитары; люди танцевали… они гопали, тряслись, извивались всем телом, руки и ноги у них дергались. Чудище с электрогитарой, видимо, и сам впадал в неистовство. Фанаты в зале кувыркались, дико подпрыгивали, всячески изворачивались.

Квини в первый раз видела своего мужа танцующим. Он был такой гибкий. Он был дик. Его удивительные глаза сверкали. Он танцевал свою жизнь, с которой боялся расстаться уже в этот вечер. От подъема родео, казалось, уже ничего не осталось. Квини в художественной школе на праздниках танцевала только твист. Но то, что в шейке было связано с ее натурой, она подхватила с ходу, и ее податливое тело нашло в этом танце себя, заиграло для Джо Кинга. Для Джо Кинга, которого она знала, как Стоунхорна, как Инеа-хе-юкана, как сына прерий, чьи предки уже давно, а братья еще и сегодня дни и ночи колотят в барабаны при танцах.

Джо и Квини танцевали на подиуме вдвоем.

Майк в одиночестве стоял с букетом и растерянно озирался.

— Молодая женщина превосходно танцует, — пробормотал себе под нос Хаверман.

— Чудесно, миссис Карсон. Танцует как индейская богиня, которая выставлена на обозрение и все же не лишилась своей тайны.

— Век живи — век учись. Где это вы видали танцующую богиню?

— У миссис Холи есть бронзовая статуэтка.

— Ах, вот что. У нее есть еще и ацтекский божок. Что вы думаете о Джо?

— По-моему, не подходит. Ацтеки были кровожадным народом.

— Испанцы — не менее. Ой, их уже нет!

С последним звуком ударных инструментов Джо и Квини исчезли с подиума, и их было трудно снова найти в переполненном зале.

Они встали позади буфетной стойки, неподалеку от двух боковых дверей наружу, и они говорили друг с другом на родном языке, которого никто из белых не понимал.

— Майк этой его выходкой оставил мне, по его мнению, один единственный выход, — сказал Стоунхорн. — Он предоставил мне свободу остаться одним из них… или снова стать… К тебе он, очевидно, относится хорошо, ты нравишься ему.