Ночь над прерией

Он прошмыгнул в типи, в которой среди пепла еще светились угли. Квини не спала, Гарри Окуте тоже проснулся от тихого рокота мотора.

— У Гарольда в самом деле в мозгу лишь местами растут мысли, — сказал Джо, едва скользнул к Квини под одеяло. — Он подделал поручение на продажу жеребца и кобылы вместе с моей подписью и продал животных. Он-то и должен быть третьим, ведь он прибыл в Нью-Сити растерянным, взволнованным. Он боялся, что я все же напал на его след и, поспешив разделаться с лошадьми, совершил глупость. Если бы он только знал, что произошло со мной в пивной, он бы так не спешил.

— Он мог бы тебя отыскать еще на Бэд Ленд и нанести смертельный удар после твоего падения, — произнес Окуте.

— Для того чтобы меня найти в той щели, Гарольду Буту понадобилось бы, по меньшей мере, три часа, и он боялся, не выстрелит ли еще мой пистолет.

— Но ты должен знать, Инеа-хе-юкан, мой сын, что у тебя теперь есть время полежать месяц на медвежьей шкуре и предоставить мне позаботиться о тебе. После борьбы раненый воин не гоняется повсюду, как подстреленный бизон, а остается в своей типи, чтобы как можно быстрее и как можно лучше восстановить свои силы.

— Но я не раненый воин, а индеец из агентуры, которого избивают дубинами. Ты, наверное, заметил, что я не могу как следует пошевелиться?

— Инеа-хе-юкан, ты говоришь с человеком, который достаточно часто был изранен и разбит и в своей боли никому не сознавался. Я знаю, как это выглядит, и ты от меня не утаишься. Ты останешься теперь в типи на медвежьей шкуре. Квини я буду доставлять к автобусу, а иногда она съездит и на автомобиле. Мы хотим видеть тебя на следующее лето победителем на родео в Калгари, и для этого ты должен быть совершенно здоров и силен, чтобы никаких следов не осталось от того, что сегодня есть твое тело и нервы. Я сказал, хау.

Стоунхорн некоторое время молчал и наконец сказал:

— Я подчиняюсь тебе. Тогда у меня будет время немного поучиться. Квини, ты приноси мне с собой книги. Я не хочу больше бояться, что неверно могу написать слово, это мне противно. Где ты учился писать, Гарри Окуте? Ведь наверняка не в школе?

— Ты будешь смеяться: я учился у циркового клоуна и у инженера. Потом еще немного у своих детей.

— Мне сначала надо смеяться над самим собой, потому что я еще не могу писать без ошибок.

Большая картина «Танец в ночи» была почти завершена. Работа была очень нелегка, ведь в распоряжении Квини не было ателье, а дни становились все короче и короче.