В начале пути

Сукно не способно предохранить тело и оказать какое-нибудь сопротивление, оно разом поддается под их напором.

Человек еще сопротивляется, но уже ясно – с этим чудовищем ему не справиться. Все, на что еще хватит его сил, – это отыграть немного времени. Самую малость. Но кто придет на помощь? Оставшийся на ногах гвардеец спешно перезаряжает фузею. Из двоих опрокинутых в самом начале один в беспамятстве. Другой уж поднялся и спешно роется в сугробах, пытаясь найти рогатину. Но все тщетно, как видно, мишка наступил на нее, вдавив глубоко в снег.

Сам Петр замер в двух шагах от борющихся, не в силах не то что помочь, но даже бежать.

Страшно, брат? Стра-ашно. Солдат, свой долг исполняючи, смерть лютую принимает, а ты и бежать не можешь. Ну а раз бежать нет сил, тогда иди вперед! Ну же, раскудрить твою в качель! Никто, кроме нас!

Словно пребывая в каком-то бреду, Петр опустил руки на рукояти пистолей, что находились в кобурах на поясе. Сухо щелкнули курки. Надо же. Вокруг ор стоит, зверь ревет, блажит гвардеец, терзаемый когтями, но все это слышится так, словно уши плотно зажаты ладонями.

А вот как курки взвелись – услышал четко и ясно.

Рывок. Руки замерли с вскинутыми и изготовленными к бою пистолями. Но куда стрелять? Зверь и человек слились в клубок и, окутанные снежной взвесью, катаются по уже изрядно вытоптанной площадке. Никакой гарантии, что пуля попадет в зверя. Если и попадет, то причинит ли ему серьезную рану, а не оцарапает, как это было в прошлый раз?

Петр делает два стремительных шага и, вытянув левую руку, упирает ствол в правый бок медведя.

Выстрел! Зверь взревел на одной протяжной ноте. И в реве том поровну боли, отчаяния и ярости. Бросив терзать свою жертву, он вновь поднимается на задние лапы во весь свой немалый рост, сразу став выше юноши на целую голову. Лапы расставлены в стороны, готовые нанести смертельный удар.

Только бы не осечка! Господи, только не осечка! Правая рука, вооруженная вторым и пока еще заряженным пистолем, вытянута навстречу зверю.

От обреза ствола до бурой шерсти на груди медведя расстояние едва ли с ладонь. Удар курка! Искра! Вспышка на затравочной полке! И через бесконечность – резкий хлопок выстрела!

Зверь, исторгнув очередной рев, на этот раз полный лишь боли и отчаяния, устало опустился на четыре лапы. Петр едва успел отступить на пару шагов, дабы не быть подмятым огромной тушей. Раненая лапа наконец все же подвела мишку, и тот завалился на снег, часто и высоко вздымая бока.